Дорогие читатели краеведческого портала «Про Край»! Сердечно поздравляем вас с новым 2026 годом и желаем вам всего самого доброго и прекрасного, счастья, здоровья, радости, благополучия и исполнения ваших самых заветных мечтаний!
Фейерверки отгремели, салаты съедены, а мы предлагаем вам в самый первый день нового года погрузиться в атмосферу праздника и познакомиться с подробным описанием того, как праздновали Рождество Христово, Новый год, Крещение Господне в Зарайском уезде Рязанской губернии.
Эти ценные сведения были описаны в книге «Год русского земледельца».
«Год русского земледельца» вышел в журнале «Русская беседа» в 1856 и 1857 годах, очень понравился читателям. Отдельные части этого произведения часто включали в сборники и учебники. Это уникальная книга о жизни русских крестьян середины 19 века в средней части России.
Автор этой книги, Василий Васильевич Селиванов, родился 28 февраля (12 марта) 1813 года в городе Зарайске Рязанской губернии. Известно, что В. В. Селиванов был Зарайским уездным предводителем дворянства в 1857—1860 гг.
Поэтому неудивительно, что его записки отражают состояние именно Зарайского уезда, что представляет собой для нас, потомков, большой краеведческий интерес, поскольку эти записи позволяют нам составить мнение, в частности, об обычаях крестьян Зарайского уезда.
Благодарим друга портала «Про Край» @indeets за посильную помощь в оцифровке материала. Примечание: заголовок «Зима в Зарайском уезде» — заголовок портала «Про Край» для удобства восприятия материала, в источнике этого заголовка нет!
Селиванов, В. В. Год русского земледельца : Зарайск. уезд, Рязан. губ. / [Соч.] В.В. Селиванова. — Рязань : тип. Губ. правл., 1887 (обл. 1888). — С.с. 123 — 133.
Зима в Зарайском уезде
Зима делится на три части: на первозимье, или время до Рождества, на середину зимы, от Рождества до Масленицы — большой мясоед, и, наконец, с Масленицы до Благовещения. Самые холодные морозы считаются Рождественские, перед Рождеством; Васильевские — от Рождества до Нового Года, и Крещенские — от Рождества и до Крещения. Самые глубокие снега бывают в Феврале. Праздниками, с Рождества и до Крещения, нарушается однообразие деревенской жизни, и самый праздник Рождества, как разговены после продолжительного поста, встречается не без удовольствия.
К этому празднику почти в каждом дворе выращивают свинью, но сверх того все базары, и городские, и сельские, завалены свиными тушами и привозной из стенных губерний солониной. Последние базары перед Рождеством бывают очень многолюдны, и торговля кипит. Всякий запасает и закупает к празднику всё необходимое. Кто мучицы для пирогов, кто пшенца, кому нужно солонины, кто накупает бычьи ноги и губы на студень, а кто и сам продает избыток от своего хозяйства. Искупив или продав, что кому нужно, мужичок идет довершать приятное пребывание на базаре в кабак, и потому при окончании базара около кабака всегда кучи народа… Мужичок выпьет и с бодрым духом, завалясь в сани и не справляясь ни с ухабами, ни с косогорами, ни с оврагами на пути, скачет домой сломя голову; иногда заснет, но добрая лошадка так хорошо знает дорогу с базара домой, что остановится только тогда, когда добежит до закрытых ворот хозяйского двора. Тут мужичок проснется, перекрестится на медный крест или образок, врезанный над воротами, отворит их, введет лошадь, и скрипучие ворота затворяются опять…
Теперь на сельских базарах не одни уже кабаки, но почти везде появились дома с вывесками, изображающими чайные чашки, самовары и с надписью над ними: Ресторация, или Вновь открытый трактир, или Вход в заведение. Там мужички пьют чай в перемешку с травником или просто с горелкой. Другие, бывалые в Питере и проживавшие там по пачпорту, проникнутые духом цивилизации, курят сквернейший табак из трубок с длинными чубуками, которым вертлявый половой в красной рубахе, беспрестанно встряхивая головой, подает по требованию с большим проворством и учтивостью.
Часто цивилизация эта обходится дорого нецивилизованным обитателям края, и часто целые селения бывают жертвой неосторожного обращения с трубкой. Надобно, впрочем заметить, что курильщиков, особенно в имениях помещичьих, где цивилизацию подобного рода почти не допускают, между крестьянами очень немного. Кстати также заметить, что между жителями столиц и не живавших никогда в деревнях господствует общая мысль, будто Русский народ часто предается пьянству — это несправедливо. Правда, Русский крестьянин, хотя между ними и есть вовсе непьющие, никогда не откажется и всегда с удовольствием выпьет рюмку или стакан вина, что можно извинить климатическими условиями и тяжкими физическими трудами рабочего человека; но часто ли на долю его достается это удовольствие? Кто знает, как трудно достается крестьянину каждая копейка, тот поймет, что ему вино по ценности своей для частого употребления не доступно. Крестьянин покупает вино к Рождеству, к Масленице, к Святой Неделе, к храмовому празднику, но покупает его не столько для себя, сколько для угощения посетителей и родных. Положим, в это время он выпьет и лишнее, но этих дней немного в году; в других же случаях покупают вино только для свадеб, крестин, похорон и поминок.
Накануне Рождества, т. е. в Рождественский сочельник, многие православные до появления первой звезды на небе не едят ничего. Так как зимний день недолог, то и ожидание звезды бывает непродолжительным. В этот день, с утра, когда только что затопят печи, в избах начинают печь блины, а молодые бабы и девки, собравшись гурьбой, ходят по улице и кличут коляду. Подойдут под окно какой-нибудь избы и затянут голосом протяжным и заунывным:
«Коляда, подай блин, коляда! Не подадите блин — коляда! Корову за рога — коляда! Подадите блин, прочь уйдем — коляда!»
При звуках этой песни оконце избы, под которым они поют, открывается, и протянутая из него щедрая рука наделяет девиц горячими блинами; затем колядницы идут дальше и, проходя от одной избы к другой и продолжая кликать под окнами коляду, обходят всю деревню. Иная веселая баба варит овсяного киселя и, прежде чем примется завтракать, пропоет:
Коледа, коледа! Отворяй ворота! Мороз, мороз, не бей наш овес! Лен да конопли, Как хочешь колоти!
Ввечеру в господских домах, как подо все двунадесятые праздники, служатся всенощные; столовая и лакейская господского дома наполняются народом всех полов и возрастов. Самый праздник Рождества Христова, как и все большие праздники, православный народ начинает заутреней и обедней. Потом в домах разговляются, обедают и отдыхают.
После обеда в господский дом опять приезжает священник с крестом и святой водой. Зажигается перед образом в зале свеча, собирается всё семейство с домочадцами; а священник с дьячками, пропев тропарь и кондак празднику и дав каждому присутствующему поцеловать крест, снимает облачение и остается пить чай. Иные священники не возят с собой отпущенных по случаю праздников на побывку из духовного училища сыновей, которые произносят в стихах поздравительные приветствия, за что, разумеется, вознаграждаются конфетами, коврижками или чем-нибудь подобным. На другой день священник с крестом и причтом обходит все дворы своего прихода, в каждой избе славит Христа и, кроме небольшой платы деньгами, получает, как он, так и дьячек, по пирогу четверти в три длиною, большей частью из ситной муки. На третий день начинаются Святки, то есть дни наряжанья, гаданий и проч.
Впрочем, когда в избах зажгутся лучины или зажгутся сальники или свечи, молодые парни, бабы и девки затевают наряжаться. Наряды для этого маскарада очень недороги, и все нужное под рукой. Бабы одеваются стариками, парни старухами, девки цыганками, и все то подчас так оденется, что просто ни на что не похоже; но главных условий два: первое, чтоб нарядиться как можно уродливее и смешнее, а второе, чтоб наряженного нескоро могли узнать.
Выворачивается шерстью вверх овчинная шуба, нередко сшитая вперемежку из овчин черных и белых; за спину набивается солома, представляющая горб; длинная всклокоченная борода и всклокоченные волосы подвязываются из пакли; вместо пояса — обрывок веревки, в руках — дубина, и старик готов. Иная баба умудряется надеть шушун рукавами на ноги, а полы подвяжет под шею; иной молодец завернется в дырявую и грязную дерюгу; другой, напялив на себя мешок, уберет голову в мочалы или оденется домовым, чертом и т. п., и все-толичины в этом роде; но вымыслам и конца нет, а потомуисчислить все наряды невозможно. Наряженные ходят по избам и, сообразно принятым ими на себя личинам, говорят не своим голосом, шутят, острят и возбуждают непринужденные, иногда чуть не истерические, порывы хохота. Войдя в избу и поприветствовав хозяев, наряженные поют и пляшут, и пляски эти своим безобразием и изобретательностью совершенно соответствуют нарядам. Старик выделывает удивительные и неотчетливые фигуры ногами, но кончает тем, что от мнимого изнеможения и усталости спотыкается и летит на пол вверх тормашками. Иная сухая старуха с угловатыми движениями, обыкновенно разыгрываемая рослым ребенком, сначала пляшет скромно и жеманно, но потом пускается в присядку или кувыркается через голову… Наряженных из избы в избу всегда провожает толпа ребятишек, которые от чистого сердца радуются веселым вечером (Святок). Под Новый Год вечером опять собирается толпа молодежи: ходят под окнами и поют авсень, или по-ихнему усен, и также, как в Коляду, выпрашивают съестных подачек. Положим, что хозяина дома, под чьим окном собрались затейщицы кликать авсеня, зовут Степаном, тогда они поют:
На Степанушке куделюшка, да-ту-усень,
Да не сами завивались, да-ту-усень,
Завивала ему матушка, да-ту-усень,
Завивала, приговаривала, да-ту-усень;
Реки-озера разольются, да-ту-усень,
А кудри не разовьются, да ту-усень;
Не ломайся, да все подай, да-ту-усень,
Не тряси, да все понеси, да-ту-усень.
Не пора ли, сударь, игриц дарить? да-ту-усень,
Не рублем, не полтиною, да-ту-усень,
Золотою гривною, да-ту-усень.
Они поют, а им подают кто пирога, кто кусок вареной свинины — подают, что у кого случится на ту пору. Вечер под Новый год исключительно посвящается гаданиям в следующем роде: когда будут к празднику свинью, то от свиной туши отрежут хвостик и спрячут; в святочный вечер, когда молодым ребятам и девкам вздумается погадать, то хвостик принесут в избу, изрежут на бересту кружечками на несколько частей, и всякий, участвующий в этой игре, получает свой кружечек, вздевает его на деревянную тычинку и, заняв свое место в общем кругу, тычинку со свининой водружает перед собою в пол, т. е. в щель, которых между половиц всегда много. Окончив эти приготовления, в избу впускают собаку, и у кого у первого собака схватит кружечек хвостика, то если парень, то женится непременно, а если девка, то на тот же год выходить ей замуж. Подслушивают разговоры под окнами: ежели в разговоре помянется рубаха, то подслушивающий или подслушивающая жди себе смерти; если помянут хомут, то лошадь недобрые люди со двора сведут. А то так пойдет девушка на огород, ляжет там спиною на ровный снег, раскинет руки и потом, чтоб отпечатка своего на снегу не испортить, старается подняться прямо на ноги, что иногда делается с помощью другой такой же проканады-девушки; на другой день приходит и смотрит то место, где лежала: ежели отпечаток чист и ясен, то выйдет замуж; если же снег изсечен на отпечатке, то предвещает горе. Хоронят золото, но не по рукам, как это водится обыкновенно в купеческих и барских домах, а ставят на стол четыре блюда, покрытые полотенцами или платками. В одно блюдо кладут угол, в другое — печнику, т. е. кусок сухой глины от печки, в третье — щетку, в четвертое — кольцо. Хор девушек поет:
Уж я золото хороню,
Чисто серебро прокачу;
Я у батюшки во дому и проч.
И под эту песню гадающая девушка вынимает на удачу из блюда судьбу свою: ежели вынет уголь, то ей предстоит дурная участь; ежели печинку, то смерть; ежели щетку, то будет у нее старый муж; и ежели вынет кольцо, то будет жить в радости, и муж будет молодой.
В домах господских святочные вечера проводятся почти так же, как и в домах крестьянских. Никто так не любит святок, как дети, никто так не радуется их приближению. Еще за несколько недель до Рождества любимым предметом вечерних разговоров между детьми, предметом, никогда неистощимым, есть святки; и няньке, чтобы утешить подчас разблажившегося дитятку, стоит только рассказать ему или напомнить, что вот, дескать, скоро святки придут, все девушки станут наряжаться, придет старик такой горбатый, борода длинная, и проч.: у маленького плаксы при этом рассказе готовая уже выкатиться слезинка замрет или повиснет на нижней ресничке, как перекатная жемчужинка, глаза заблестят любопытством и ожиданием чего-то веселого, а на полураскрытый ротик слетит улыбка. Наконец, к великой радости маленького поколения, давно желанный святки наступили. Каждый вечер во всех дворовых избах, чуланах, углах идет суматоха. Одни уж почти совсем нарядились; другие все еще приискивают, во что нарядиться, хлопочут, бегают без всякого толку из угла в угол, толкаются со встречными, сами бранятся, и их бранят; а третьи так-себе молча, да не торопясь, собираются идти в барские хоромы, только бы посмотреть на наряженных. Часу в седьмом вечера столовая в доме освещена более обыкновенного: зажжены лишних две или три свечи, или лишняя лампа; ненужные столы и стулья для простора вынесены, и барские дети, давно разодетые куколками, с радостными лицами бегают по столовой в ожидании наряженных. Ожидание продолжается недолго. Скоро шум и хохот в передней возвещает о приходе их; двери в столовую отворяются, и наряженные, в сопровождении разнообразной толпы деревенских зрителей всех полов и возрастов, одетых совершенно по-домашнему, наполняют половину комнаты. В господском доме то же, что и в крестьянской избе: наряжающееся ни о чем более не заботятся, чтобы только нарядиться как можно смешнее; но самый средства, который доставляет присутствие в именинах господ, дают возможность придумывать наряды, хотя не менее уродливые и смешные, но более затейливые, нежели в избах крестьянских. Тут идут нередко в ход старинные дедовские мундиры, французские кафтаны, наряды старинные и нестаринные, изношенные чепцы, шляпы и шляпки, надеваемые в самом уродливом виде; но бывает также и старик с бесконечной бородой из пакли, с горбом, в вывороченной дырявой овчинной негой шубе, с толстой палкой, чуть не с дубиной, в руках, с котомкой за плечами; старик, над которым чистосердечно хохочут дети, а втайне не желают, чтоб он подходил к ним близко. Тут непременно бывает и старуха, чуть не в три аршина ростом, костлявая, угловатая, иногда в шляпке и в капоте, с платочком в руках, сначала танцующая жеманно, но потом пускающаяся в присядку… Тут бывают — да чего тут не бывает?
Сначала наряженные пляшут под музыку какого-нибудь самоучки-скрипача или доживающего на месте свои преклонные дни старинного музыканта с щетинистой от редкого бритья седою бородою, с неулыбающимся, но довольным и добродушным лицом; или под новомодный инструмент — гармонию, или под плясовые песни; под дудку, под балалайку, под орган или фортепиано, одним словом, под что придется; потом, уставши плясать, собираются в кружок и хором поют песни. Тут услышишь — как Нал туман на сине море, услышишь и про новые, тесовые, решетчатые сени, и про траву шелковую, растущую возле реки, возле моста; и о каменных палатах моей любезной, забелевших, что небелы снега, — слушаешь…
И в уснувшей памяти начинает пробуждаться что-то былое, и, словно при виде падающего на сине море тумана, тихо западает тоска в ретивое сердце. После несен затеваются разные святочные игры, хоронят золото, поют подблюдные песни, водишь хороводы, и святочный вечер проходит незаметно.
Но ночь, скрывающая своим непроницаемым мраком равно и красоту, и безобразие, и порок, и добродетель, и доброе, и худое, и в наши времена бывает еще свидетельницей ночных гаданий. Где-нибудь в уединенной комнате барского дома или в тесном чулане дворовых помещений, в бане или светелке нескромный, любопытный глаз, заглянув в замочную скважину или дверную щель этой комнаты, не раз бы увидел девушку, а подчас и замужнюю женщину, бледную от подавленного сна, волнения и страха, одетую небрежно, если не полураздетую, тихо сидящую перед зеркалом, устремляющую глаза с бесконечной цепи зеркал, отражаемых в заветном стекле другим, навешанным гадальщицей зеркалом. Что видит она в нем? Возможно ли что-нибудь видеть?. Говорят и утверждают, что многим девушкам удавалось видеть своих суженых так ясно, что они мгновенно узнавали их в своих женихах, за которых вскоре и выходили замуж; другие уверяют, что, гадая о родных и о близких сердцу, удаленных от них за сотни верст, удавалось видеть их в зеркале или на одрах болезни, или в обстоятельствах более неприятных, при столь подробной и отчетливой обстановке, что впоследствии, при замечании дня и часа, все виденное подтверждалось со всей точностью. Иным являлся в зеркале предвестником смерти черный или розовый гроб, или похоронное шествие, — и ничем неразвлекаемая тоска одолевала потом всем существом их. С горькою улыбкою на устах открывали они близким родным и подругам о своем видении, впадали в уныние, удалялись от людей, со дня на день таяли как воск и тихо умирали, не прожив и года после своего страшного гадания.
Ночь моя! Как скоро летит время. Давно ли было Рождество, а вот уже и Новый Год прошел. Не видали, как прошли Святки, не видали, как дожили и до Крещенского сочельника.
В сочельник до Святой воды, т. е. до возвращения от вечерни, не едят, а вечерня совершается после обедни. Заботы святочные дурачества, все, и старый и малый, идут и едут в церковь, и везут и несут кувшины и кувшинчики, и бутылки и полуштофы для наполнения их святою водою. Около чана, в котором освящалась вода, по окончании обряда, бывает страшная давка: всякий торопится зачерпнуть святой воды прежде другого. Сколько кувшинов бывает тут перебито, сколько воды бывает розлито по полу, залито в рукава, расплеснуто по одеждам прихожан, но от крещенской стужи в холодных церквах быстро замерзающей в лед.
Во время освящения воды многие ставят особые свечи перед образом Богоявления Господня. Свечи эти, по окончании вечери, берут домой и тщательно сохраняют за образами: их зажигают только во время сильных гроз, для отвращения от жилья ударов молнии.
В старину во многих господских домах в этот день подавалось за стол коливо, попросту — нынешняя деревенская кутья, т. е. разваренная пшеница, подслащенная медом. Впоследствии коливо это заменилось сочивом, кушаньем, состоящим из разваренных в горшке всяких сухих домашних плодов и ягод, варимых с медом или сахаром. Это последнее блюдо за многими помещичьими столами употребляется еще и ныне в Крещенский сочельник.
Вечером в господских домах по обыкновению служат всенощный, a после всенощной или на другой день после заутрени на всех притолках, косяках, дверях и шкафных дверцах, не только в избах, но и во многих господских домах, даже без ведома и без участия господ, появляются начертанные мелом кресты. В день Богоявления Господня опять старый и малый и едут и идут в приходскую церковь к обедне; a после обеда c хоругвями и образами открывается торжественное шествие на Иордань, к ближайшей реке или ручью, где бывает иногда довольно трудно не только добраться воды, но даже до покрывающего воду льда, занесенного сугробами снега. Разумеется, что место для освящения воды приготавливается заранее, расчищают лопатами сугробы и прорубают лед.
Нести из церкви хоругви и образы на Иордань, или лучше сказать, при всех установленных Церковью крестных ходах, желающих из крестьян всегда бывает много: иные заранее сговариваются с церковнослужителями, и те, при раздаче образов, вручают им хоругви или иконы, согласно выраженному ими желанию.
Заметят, что если во время освящения вод Иордань заметается снегом, или, попросту сказать, когда в то время бывает поземка или метель, или обильный снег валит хлопьями, то года тот будет урожайным.
Очень нередко случается, что кто-нибудь, по окончании обряда, разделяется догола, и бросается в Иордань, в прорубь, где при пении «Спаси Господи люди твоя», был погружен крест; разумеется, что окунувшись раз он сейчас же выскакивает из воды, накидывает тулуп, стремглав бежит в жилье и прямо вскарабкивается на печь, где обтирается, обогревается и надевает чистое белье.
Кажется, не бывало примера, по крайней мере я не слыхивал никогда, чтобы кто-нибудь поплатился горячкою или хотя малейшею простудою: все сходит благополучно. Мысли, заставляющие решиться на это купанье, бывают различны: одни погружаются в Иордань для сохранения или восстановления и укрепления здоровья; другие надеются этим купаньем смыть грех, что, наряжаясь на Святках, принимали на себя подобия беса, или, ио крайней мере, тени его.
В праздник Крещенья, как и накануне в сочельник, православные, отправляясь в церковь, запасаются кувшинами или другой какой посудиной, и, по окончании водоосвящения, наполняют их из Иордана святою водою и разносят по домам.
Святую Богоявленскую воду тщательно сберегают, приписывая ей чудесное свойство никогда не портиться. Богоявленскую воду дают младенцам от падучей и многих других болезней и скорбей, и, как я в начале еще моего рассказа говорил, прибегают к св. Богоявленской воде, выставляя ее на открытом месте в стакане или чашке, завидя приближение градовых туч, как к единственному спасению полей от истребительного их нашествия.