Рождественские, новогодние обряды, святки, предание о разбойнике Кудеяре, новогодние песни овсеню и колядование — праздники и поверья в Каширском уезде до 1810-х годов.
Данный материал отражает традиции Каширского уезда, в частности, сельских обычаев на реке Беспуте — в деревне Кунеево, где было имение Панкратия Платоновича Сумарокова (1765 — 1814), писателя, журналиста, основателя сибирской журналистики. И автора приводимого ниже очерка. Сейчас Кунеево относится к Ясногорскому району Тульской области.
Важно то, что эта статья также раскрывает традиции и обычаи сельских праздников в целом дореволюционной России по данным до 1813 — 1814 гг. В частности, мы можем составить представление о том, как крестьяне праздновали в то время Новый год и какие отголоски более старых обычаев наблюдались конкретно в Каширском уезде.
Оцифровка текста — @indeets, проверка цифровой версии и примечания от портала «Про Край» — @zalata .
Примечание: выделения текста в источнике приводятся курсивом, выделения текста порталом «Про Край» приводятся жирным шрифтом для структурирования объемного повествования и облегчения его восприятия.
Сумароков, П. П. Очерк сельских празднеств, примет, поверий и обрядов в Каширском уезде // Москвитянин : учёно-литературный журнал 1849, ч. 3, № 9. — Смесь. — С. с. 1 — 14.
Очерк сельских празднеств, примет, поверий и обрядов в Каширском уезде
В настоящее время между здешним простым народом не много остается таких обычаев, которые слишком резко бросались бы в глаза своей оригинальностью. Постоянное присутствие множества помещиков, близость Москвы и беспрерывное сообщение с ней для сбыта хлеба и фабричных промыслов — подвинули умственное развитие здешних крестьян далеко вперед в сравнении с живущими в губерниях, отдаленных от столиц, и в особенности степных. Правда, что здешний народ не чужд еще суеверия и следует и теперь некоторым старинным обыкновениям, основанным на том же суеверии и иногда довольно нелепым; но он суеверен не столько уже по собственному убеждению, сколько по привычке, и если следует еще, в подобных случаях, обрядам отцов и дедов, то следует едва ли не потому только, что считает неприличным отступить от них. Мы постараемся указать и на то, что еще осталось здесь от старины, и на то, что уже вывелось.
В однообразной жизни крестьян годовые праздники занимают первое и главное место. Это дни их веселья и отдыха, их эпохи в истории каждого года, их хронологические таблицы. Поэтому мы и начнем с народных празднеств, которые в общности своей почти одинаковы во всей России, но разнятся в подробностях также почти повсеместно, оправдывая пословицу: «что ни город, то норов; что ни деревня, то обычай».
Праздник Рождества Христова, который в целой Германии, да и во многих наших домах, так радостно встречают символом вечности: ёлкой [1], встречается здешними крестьянами без всякого особого торжества и без всяких обрядов. Даже обычай петь под Рождество коляду, который некогда был почти повсеместный, здесь давно вывелся. О нем знают здесь только по преданиям, и в памяти здешних старожилов остались от песни коляды и от всего этого обряда только следующие слова:
Сходитеся, мужики,
Берите вы топоры,
Колите вы доски,
Мостите вы мостик.
По этому мостику
Три Святителя пойдут:
Первый Святитель —
Рождество Христово,
Второй Святитель —
Крещенье Христово,
Третий Святитель —
Иоанн Креститель.
Песня овсеню, которая пелась здесь под Новый год [2], тоже уж больше не поется. Но вообще вся эта церемония сохранилась в памяти народной живее, чем коляда. Вот как это делалось:
Толпа весельчаков, надев на плеча сумки и кошели и взяв в руки посохи, отправлялась странствовать по деревне. Входила по очереди в каждую избу и начинала петь следующее:
Ой, овсень,
Бай, овсень,
Что ходил овсень по светлым вечерам,
Что искал овсень Иванов [3] двор.
У Ивана на дворе три терема стоять:
Первый терем — светел месяц,
Второй терем — красно солнце,
Третий терем — часты звёзды.
Что светел месяц — то Иван господин,
Что красно солнце — то хозяюшка его,
Что часты звезды — то детки его.
Уж дай ему Бог,
Зароди ему Бог,
Чтобы рожь родилась,
Сама в гумно свалилась,
Из колоса осьмина,
Из полузерна пирог,
С топорище долины,
С рукавицу ширины.
Кишки и ножки в печи сиди,
В печи сидели, на нас глядели,
На нас глядели, в кошель хотели.
Скажите, прикажите,
У ворот не держите.
Винца стаканчик поднесите,
Кочергами не гребите,
Помелами не метите.
После песни хозяева оделяли спевших ее всем, как говорится, что было у них в печи. Те наполняли данным кошели. Один стих в песни овсеню: «У ворот не держите» говорит ясно, что обряд этот сначала происходил не совсем так, как передали его нам здешние старожилы. По смыслу этого стиха видно, что толпа певцов, приходя ко двору, не прямо входила в избу, а останавливалась у ворот и там пела песни. Вероятно, чтоб не знобить пришедших и чтобы лучше слышать их пение, каждый хозяин тотчас приглашал певцов в избу, и от этого впоследствии вошло в обыкновение вовсе уж не останавливаться у ворот. Можно почти наверное заключить, что первыми певцами овсени и коляды были у нас нищие, которые и теперь еще, испрашивая себе подаяние, поют стихи. Праздничные дни всегда делают русского крестьянина более щедрым, как по чувству религиозному, так и по самому изобилию съестных припасов, приготовляемых к таким дням. Нищие же не могли не воспользоваться этими выгодами. Самые слова песни овсеню, где сначала льстят хозяину, а потом просят, чтоб не проводили кочергами и помелами, ясно показывают, что это чистая просьба нищего, а не привет гостя. Слова коляды, отрывок которых привели мы выше, совершенно одинакового характера с теми стихами, которые поются нищими до сих пор, и хотя совершенно различны в этом отношении со словами овсени, но причина этой последней разницы тоже очень понятна и нисколько не противоречит одинаковому их происхождению. Коляда пелась накануне Рождественского церковного праздника, когда неприлично петь песню часто светского содержания; овсень пели под Новый год, когда хоть и есть церковный праздник, но не столько уважаемый, как Рождество, когда Филиппов пост давно уж прошел, и когда, наконец, святочный разгул и гостеприимство расположили к веселости и домохозяев, и даже самую нищую братию.
Впоследствии весельчаки, вероятно, начали пародировать нищих, отправляясь по дворам, как мы сказали выше, с кошелями и посохами, частью, может быть, из проказ, частью, может быть, из желания поесть и выпить на чужой счет. Таким образом, обычай нищих перешел в обычай общенародный. Но потерявши раз настоящее свое значение и превратившись в пародию, овсень и коляда уже по этой самой причине не могли долго держаться в народе. Не подать нищему милостыню или, по крайней мере, не наделить его куском хлеба и теперь считается между нашими крестьянами грехом непростительным. Отделаться от шутливых приветствий и поздравлений шутками и прибаутками тоже в характере нашего народа. Старожилы помнят еще, как хозяева более суровые и скупые стали мало по малу угощать певцов овсени и коляды одними словами: «С Богом; ступайте дальше». Певцы разочли с своей стороны, что ходить по дворам и петь из одной потехи не стоит труда, и вот обычай сам собой прекратился. Очевидно, что после такого падения этих двух обрядов их не могли опять восстановить и сами нищие: им неловко уж стало испрашивать подаяние такими кантами, на которые стали смотреть как на шутку, и к которым народ охладел. Очевидно еще и то, как по самим словам песен овсени и коляды, так и по выбору вечеров, в которые пелись оне, что овсень и веселее пелся, и приносил более щедрое или, по крайней мере, более сытное вознаграждение певцам, чем коляда, и что оттого-то он и несколько ее пережил.
В продолжение святок здесь, как и везде, собираются по вечерам на игрища, где обыкновенно поют и пляшут. Молодой народ наряжается, за неимением хороших костюмов, в смешные и странные. Преимущественно эти костюмы состоят из овчинной шубы, надетой навыворот; из овчинной же или льняной бороды; из какого-нибудь крестьянского кафтана, истрепанного в лохмотья, и, наконец, из переодевания мужчин в женское платье, а женщин в мужское. Прежде на этих маскарадных балах оркестр обыкновенно состоял из балалайки, для плясовых, и из жалейки для протяжных песен; теперь гармоники решительно убили то и другое — убили до того, что со времени их появления никто из деревенских музыкантов-самоучек не даст даже себе труда поучиться играть на этих забытых инструментах. А между тем оба они были чисто народные русские. Особенно жаль жалейки, аккомпанемент которой почти так же хорошо шел к нашим хоровым и протяжным песням, как аккомпанемент рожка.
Днем, об святках, девки почти вовсе не поют песен, по крайней мере девки хорошего тона, а преимущественно играют в карты; и замечательно, что в это время — и только в одно это время — карты делаются какой-то необходимой потребностью для всей молодежи. К святкам и дворовые, и крестьянские девушки и молодые парни стараются всеми силами достать карты, сколько для игры, столько и для гадания; но потом опять бросают эту забаву на целый год.
Обычай гадать во время святок своей участи и, в особенности, о замужестве, с помощью разных примет, ведется здесь и теперь между девушками. Вечером они выходят за ворота слушать, в которой стороне залает собака, чтобы по этому предузнать, в которой стороне быть замужем. Спрашивают об имени первого проходящего мужчину, заключая, по тому, что так будут звать и мужа. Захватывают в охабку беремя дров и потом сбрасывают их по одному, повторяя при сбросе каждого: «холостой»-«вдовый» — если на последнем придется слово «холостой», то значит быть за холостым и обратно.
Гадания более затейливые, как-то: наводить зеркало на месяц, садиться ночью перед зеркалом за накрытый стол, ведутся только между дворовой челядью. Но вообще все эти гадания выводятся и с каждым годом становятся все реже и реже. Подблюдные и другие святочные песни и игры молодым крестьянским девкам вовсе почти неизвестны, так что без какой-нибудь старой певицы у них не идет ни одна игра и ни одна песня. Пустые занятия сменились деловыми; меркантильный дух нашего века проник и в деревни и гонит поэзию не только из литературы, но и из самого коренного ее источника — из нравов народа.
Обычай купаться после святочных наряжаний и игрищ в Иорданской проруби в праздник Крещения тоже совершенно исчез. Но лет за 20 назад выискивались еще смельчаки, которые не боялись пускаться на такой подвиг при 10-ти, а иногда и более градусах мороза. И если этот шаг к просвещению может порадовать нас, то еще более можно порадоваться тому, что народ наш, освобождаясь постепенно от варварских обычаев, не слабеет в истинной вере своей. Исстари принятое нашими крестьянами обыкновение начертывать накануне Крещения знамение креста на воротах дворов своих и на дверях всех надворных строений, свято сохраняется и до сей поры. Кресты эти так и остаются на целый год, в продолжение которого ничья рука не смеет стереть этот простой символ веры.
Масленицу в разных местах России празднуют с различными увеселениями и обрядами. Так, например, мне довелось видеть в одном селении Новгородской губернии, что там, об Масленице, катаются ночью на лошадях с огнями и жгут костры из соломы, наваленной у въездов в селение. На вопрос мой, что это значит, мне отвечали, что провожают Масленицу. Вероятно, эти зажженные костры служат символом очищения грехов перед постом. Здесь только в немногих больших селениях провожают Масленицу с шутовским обрядом, похожим на старинный «праздник дураков» во Франции, описанный Виктором Гюго. Для этого на больших санях устраивают что-то вроде балдахина, на четырех столбах и с плоской палубой. Сани запрягают в шесть лошадей; в них насаживается такое число седоков обоего пола, какое только может поместиться. Главные герои праздника в шутовских нарядах сидят на палубе, и вся процессия с шумом и песнями разъезжает по селу в сопровождении толпы народа. Но этот обряд, как уж сказали мы, здесь не повсеместный и, как кажется, не коренной здешний, а занесенный откуда-то с другой стороны. Поэтому-то он и исполняется не каждый год, а только временно и вследствие особенного разгула.
Главная и общая в здешней стороне масленичная забава — катание с гор; разумеется не с искусственных, а натуральных, какая где случится. Причиной этого может быть самая местность Каширского уезда, где нет почти ни одной деревни, в которой не было бы горы. На гору начинают собираться перед сумерками и если погода хороша, то поют и катаются до глубокой ночи. Тут деревенские любезники друг перед другом зазывают красавиц прокатиться с ними и хвастают своей ловкостью. Молодая чета, недавно обвенчавшаяся, непременно должна на масленицу скатиться вместе. На лошадях здесь катанья вовсе нет (вероятно опять от изобилия гор), кроме выездов в гости и на торг — или в город или в ближнее торговое село. Поездка на торг, куда крестьяне непременно берут и жен своих, составляет такую же необходимую принадлежность масленицы, как карты святок. Для деревенских женщин это и катанье и гулянье вместе. На этих торгах они обыкновенно закупают припасы, с которыми в последние дни масленицы ездят прощаться к старшим родным, но преимущественно к кумовьям, крестившим у них детей. Тут привозят с собой, как будто на поклон, пряники, какую-нибудь огромную рыбу и непременно белый хлеб или, как называют его, каравай, вроде кулича, с разными украшениями. Иногда кума привозит в гостинец крестной матери детей своих полотенце, а крестному отцу — платок. Обычай прощаться на масленице, как бы расставаясь на весь Великий пост, и с тем вместе просить прощения в проступках своих и обидах, сделанных ближнему, вольно и невольно, кажется повсеместным в русском народе.
День Сорока Мучеников (9-го Марта) можно назвать если не народным праздником, то праздником для детей потому, что в этот день, как известно всем и каждому, пекут из теста жаворонков [4], с которыми они выбегают на улицу закликать жаворонков настоящих и хвастать друг перед другом своими выпеченными из теста чувильками [5]. Не беремся определять точное историческое значение этого обычая, но мы видим в нем привет, с каким жители Севера встречали первых весенних гостей. И теперь в наших покойных жилищах, теплых, снабженных всем необходимым продовольствием на целую зиму, мы всякий раз ждем весны с нетерпением. Мудрено ли, что родоначальники нашего рода, не имевшие возможности возможности обеспечить себя слишком хорошо от голода и холода на зиму, ждали теплой, благодатной поры года еще нетерпеливее нас. Быть может, в простодушии своем, они думали тем самым кликом, который составляет теперь только ребяческую забаву, в самом деле приманить к себе скорее жаворонков, а с ними вместе и весну.
Празднества Святой недели, кажется, везде у нас одинаковы, даже и без изменения в подробностях. Везде качаются на качелях, поют, играют в хороводы (если уже снег сошел), меняются крашеными яйцами, бьются ими и катают их. Замечательно здесь одно только обыкновение, которое ведется еще между деревенскими старухами. Во вторник на Фоминой неделе, в день общего поминовения по усопшим [6], старухи приносят с собой на кладбище крашеные яйца и катают их по могилам родных и близких покойников, как будто христосуясь с ними сквозь землю, которой покрыты они.
Праздник Жен-Мироносиц, бывающий в воскресенье на Фоминой неделе, считается здешними крестьянками исключительно праздником женским, вероятно, по созвучью слов. Впрочем, все празднество их в этот день состоит в том только, что они выходят в поле или в рощу, стряпают там яичницу и полудничают.
Обновление Царьграда (11 мая) не составляет никакого церковного праздника, но крестьяне чтут этот день, и в честь его не производят никаких полевых работ, полагая, что в противном случае поля их выбьет градом [7]. Опять, по созвучию слов, но здесь уже понимаемому совершенно в превратном смысле. Для отвращения града от полей своих во многих селениях поднимают в этот день иконы; служат молебен с водосвятием, и потом, с иконами и святой водой, обходят поля.
В праздник Вознесения крестьяне-домохозяева, преимущественно старики, имеют непременное обыкновение осматривать ржаные поля и, судя по тому, в каком положении найдут их в это время, заключают о будущем урожае. Женщины красят в этот праздник яйца, как бы в честь отдания празднику Светлого Воскресенья, и пекут из теста лестницы [8]. С этими лестницами они ходят тоже в рожь. Так каждая из них на своей пашне, насрывав ржи с корня, скручивает по нескольку былок в пучок, полагая, что этого рожь будет гуще и кустистая. Для того же, чтобы она росла выше, и как бы желая доставить ей возможность дотянуться до самого неба, бросают на пашни испеченные лестницы.
Семик, известный почти повсюду своим знаменитым гуляньем с березкой, здесь вовсе не празднуют. Гулянье же с березкой и завивание венков бывает в Троицын день. Сбор на это гулянье начинается тем, что после обеда на улицу селения выходят несколько крестьянских женщин и девок, обыкновенно первых запевал деревенского хора, которые начинают петь следующую песню:
Троица,
О эв леля,
Богородица,
О эв леля,
Благослови нас,
О эв леля,
Нам во луг идти,
О эв леля,
Нам цветов сорвать,
О эв леля,
Нам венки завить,
О эв леля.
Как увидел свекор,
О эв леля.
С высокого терема,
О эв леля:
«Ты, невестушка»,
(О эв леля),
«Ты завей мне венок».
О эв леля.
- Тебе, батюшка, осиновый,
(О эв леля),
- А милому другу березовый,
О эв леля [9].
По первым звукам этой песни все желающие участвовать в празднике собираются толпами к девицам. Какой-нибудь лихач, молодой парень, обычно мастер плясать и свистеть, является с березкой в руках, на которой развивается красный платок. Местом для завивания венков преимущественно избирают такую рощу, которая прилегает к ржаному полю, в том поверье, что и от этого, так же как от завивания ржи в Вознесенье, она будет лучше. Туда идут с песнями, по большей части плясовыми, которые начинают сразу после первой, выше приведенной нами, песни, оканчивающейся тоже на походе. Молодец с березкой идет в голове хоровода и в течение дороги пляшет перед ним. Песни, пляски и хороводные игры продолжаются еще и на самом месте завивания венков. Потом запевалы, управляющие хороводом, разделяются попарно, подходят к березам, наклоняют сучья и, еще не срывая с дерева, сгибают их в венки, сквозь которые целуются, припевая:
Покумимся, кума, покумимся,
Чтобы век нам, кума, не браниться,
Где сойтись, кума, поклониться.
Тут вся толпа, с веселым шумом, бросается к деревьям, начинает ломать сучья и свивать из них венки. Причем хор поет:
Сильно пчела в полет полетывала, Разные цветы рвала, Мне, младой, венок вила; На мою головушку, На мою на буйную.
Завив венки и надев их на головы, все садятся, в этом наряде, за полдник, который приносят с собой и который обыкновенно состоит из яиц, драчены [10] и пирогов. По окончании полдника опять поют и пляшут. Потом идут к реке или пруду, бросить в воду завитые венки, и поют следующую песню:
Пойду ль я, молода, Пойду ль я, хороша, Тишком, лужком, бережком. Пойду ль я, молода, Пойду ль я, хороша, В клённик, в дубняк, в ясенник. Сломлю ль я, молода, Сломлю ль я, хороша, Клённичку, дубнячку, ясенничку. Совью ль я, молода, Совью ль я, хороша, Пойду ль я, молода, Пойду ль я, хороша, На Дунай, быстру речку. Кину ль я, брошу ль я Свой золотой венок. Тонет ли, тонет ли Мой золотой венок? Тужит ли, тужит ли По мне свекор, батюшка? Не тонет, не тонет Мой золотой венок, Не тужит, не тужит По мне свекор, батюшка.
После этого куплета вся песня повторяется с начала до слов «тужит ли, тужит ли по мне свекор, батюшка?». При повторении песни эти слова заменяются на:
Тужит ли, тужит ли
По мне милый дружок?
Тонет, тонет
Мой золотой венок,
Тужит, тужит
По мне миленький дружок.
Затем венки бросают в воду и гадают о своей участи. Чей венок долго плывет и легко держится на воде, тому предсказывается благополучие; чей закружится или утонет, тому несчастье или смерть. Участвующие в празднике завивают венки и за отсутствующих родных и друзей и гадают о них по тем же правилам.
В Иванов день, или, как его называют в простонародье, в день Ивана Купалы (24 июня), местные крестьянки обязательно ходят в луга собирать полевые цветы и травы, нужные им для красильного или лекарственного употребления. Они верят, что именно в Ивановскую ночь все эти травы получают особенную силу и даже свойства сверхъестественные. Впрочем, основание этого поверья довольно дельное, потому что если полевые цветы и травы начинают цвести или достигают полного периода своего расцвета не в самую ночь под Иванов день, то хотя бы около Иванова дня; а известно, что любое растение, как красильное, так и лекарственное, сорванное в полном цвету, имеет более силы. Известное предание о чудесном цветке папоротника, расцветающем в полночь под Иванов день; о кладах, которые можно добыть с помощью этого цветка, и, наконец, обо всех чудесах Ивановской ночи передается еще и здесь от поколения к поколению, как события, совершавшиеся в старину. Вообще, если наш народ слабо начинает верить в чудеса настоящие, так все еще верит в чудеса прошедших времен, основываясь на словах отцов и дедов, которые чтит он.
Говоря о кладах, нельзя пропустить другого, тоже почти повсеместного предания о знаменитом разбойнике Кудеяре [5], которое сохранилось и в здешней стороне, и притом сохранилось довольно живо. Оно определяет даже урочища, где был стан разбойника, и где он зарывал свои сокровища. Одно из этих урочищ и теперь называется Денежным отвершком, потому будто бы, что там зарыт Кудеяров клад. Есть народная молва, что лет за 60 одному старику, крестьянину, привиделся сон по поводу этого клада; что он подговорил товарищей отрыть его; что они, работая там несколько ночей, дорылись наконец до каких-то досок, но что к ним вдруг прискакало страшное лицо в виде мертвой, ободранной лошади, разогнало их и заставило отказаться от работы. Та же молва говорит, что все урочища, где жил Кудеяр, были покрыты дремучим лесом. Теперь ни в самом Денежном отвершке, ни вокруг его нет ни прутика. Но невдалеке, на другой вершине, стоит еще березовая роща, и кое-где видны полусгнившие пги вековых дубов…
Ильин день здешние крестьяне чтут в особенности как праздник грозный. Многие из них довольно хорошо понимают теперь, что гром происходит не от колесницы Ильи Пророка, но со всем тем, при каждом ударе грома, ограждая себя крестом, все еще призывают имя «Ильи великого».
По погоде некоторых годовых праздников и по погоде еще некоторых других дней, в особенности таких, которые разделяют периоды годовых времен, крестьяне делают свои замечания о будущем урожае, о времени посева и вообще о том, каковы будут наступающие зима, весна или лето. Вот некоторые из крестьянских примет:
- Если в праздник Покрова Богородицы погода тепла, то и вся зима будет теплая. И обратно.
- Если в Дмитриев день (26 октября) идет снег, то и Святая будет на снегу [12].
- Если в Николин день (зимний) и вообще около Николина дня бывают обильные инеи, это знак того, что овсы будут хороши.
- По ранним инеям угадывают хороший урожай ранних посевов овса, по поздним — поздних.
- Чтобы определить так же, какой посев овса будет лучше, ранний или поздний, берут еще от первой курицы, которая начнет нестись, три яйца и весят их. Если будет тяжелее первое яйцо, это знак, что ранний посев будет лучше; если второе — то средний, если третье — то поздний.
- Если в начале зимы на речках бывают большие налои, то по этому заключают о хорошем урожае ячменя.
- Если в Крещение, во время освящения воды на Иордане, небо бывает облачно, это предзнаменует хороший урожай. Если же чисто, то и в полях будет чисто.
- Если в день Евдокии (1 марта) ясная погода, то все весенние праздники будут такими же.
- Ветреный день в Благовещение предвещает ветреную и суровую весну. Благоприятная же погода в этот день предвещает и весну благоприятную.
- Если к концу зимы наносы снега около дорог высоки и сами дороги образуются возвышенной выпуклостью, это признак хорошего урожая горохов.
Некоторые крестьяне с вечера под Новый год выметают свои избы и утром смотрят, какой хлебное зерно найдется после того на полу. Это служит признаком того, что тот хлеб и родится хорошо, зерно какого найдется. Другие, накануне дня Аксиньи полухлебницы (24 января), вносят в избу печеный хлеб, весят его и кладут на стол, накрывая скатертью. Если утром вес в хлебе прибавится — это знак, что цены на хлеб спадут и его будет много; если же вес уменьшится, то цены возвысятся, и хлебные запасы надобно беречь.
П. Сумароков.
Примечания:
- Рождественская ёлка — традиция, пришедшая в Россию из Европы. По указу Петра I предписывалось украшать дома ёлками и ветвями хвойных деревьев по немецкому образцу, однако, как считается, традиция эта со смертью Петра была практически сведена на нет. Акцентированность автора настоящего очерка П. П. Сумарокова, жившего до 1814 г., тем интересна, что первой российской рождественской ёлкой, после которой традиция в стране действительно прижилась, считается ёлка, наряженная княгиней Александрой Фёдоровной (супругой будущего императора Николая I, немкой по происхождению), в декабре 1817 года. Таким образом, П. П. Сумароков описывает период не столь популярного на тот момент обычая украшать дом рождественской ёлкой. — Прим. «Про Край».
- Овсень (Авсень) — славянский праздник, связанный со сменой времён года и урожаем. Также назывался Таусень. Здесь важно понимать, что очерк П. П. Сумароковым был составлен до 1814 года и содержит информацию в том числе о почти уже утраченных обычаях. Автор прямо говорит о песне овсеню, что эта традиция уже доживает свои последние дни. «Песнь урожая» очевидно связана с теми временами, когда Новый год на Руси праздновался 1 сентября и действительно ассоциировался с изобилием и сбором урожая. — Прим. «Про Край».
- Имя хозяина, в чьём доме поётся. — Прим. источника.
- Жаворонки — постная булочка в форме птички. Появление жаворонков как кулинарной традиции связывают с язычеством и празднованием дня весеннего равноденствия (22 марта), когда наши предки считали, что после этого дня возвращаются перелетные птицы — Прим. «Про Край».
- Чувилька — глиняная свистулька в виде птичек. — Прим. «Про Край».
- Этот вторник называется здешним простонародьем Новский, отчего именно, я не смог дознаться. Не от того ли, что с Воскресением Христа обновился весь мир, а с ним вместе и все дни и обряды, и, следовательно, и обряд поминовения по усопшим, который после Воскресения Христова принял совершенно новое значение в духовном смысле? — Прим. источника.
- Похожее представление о связи градобития и праздника Обновления Царьграда встречалось и в Серпуховском уезде — см. Корреспонденция от священника с. Мясное (Михнево Ступинский район) о праздниках в Серпуховском уезде. — Прим. «Про Край».
- Лесенки (лествицы) — особое постное печенье в форме лесенки, лодочки с поперечными перекладинками. В отдельных местах «лесенки» готовили из различных видов сладкого теста, словно это было обычное печенье или пряники для чаепития («прикуску»). Для этого использовали сдобное пшеничное или пряничное тесто с мёдом, изюмом, цукатами и украшали сахарным орнаментом. — Прим. «Про Край».
- Песня эта замечательна резкой смесью чисто христианских слов с языческим припевом. Припев, «о эв леля», кажется, равнозначителен припеву всех наших песен, «и ой лели»; вся разница только в произношении. Но к словам этой песни, особенно к началу ее, слагатели, может быть, не осмелились приложить припева в простонародном его произношении, а приложили в произношении книжном, т. е. более правильном и высоком, или, быть может, песня эта сложена тогда еще, когда припев не был искажен народом. — Прим. источника.
- Драчена — блюдо русской (северо-запад), белорусской, украинской кухни, представляющее собой нечто среднее между омлетом и запеканкой. — Прим. «Про Край».
- О том, почему предания о Кудеяре сохранились в таком множестве, и в каком значении надобно принимать название «Кудеяр», было написано и напечатано. И потому разбирать это здесь мы считаем лишним. — Прим. источника.
- Замечание, по-видимому, не имеющее ровно никакого основания, потому что Дмитриев день всегда бывает в одно время года, в которое снег легко может выпасть от первой набежавшей тучки; и с тем вместе следующая Святая неделя может прийтиться так поздно, что на снегу никак уж быть не может. Я объяснял это крестьянам, но они стоят на своем и говорят, что, по их наблюдению, непременно бывает так. — Прим. источника.
- Налой — еще незамерзшая вода поверх льда, или наледица. — Прим. «Про Край».