История о грозном, но благородном разбойнике Каре Али, орудовавшем в Зарайском уезде в 1830-х годах, и пойманном Фёдором Тразовым — чистый вымысел. Название города Зарайска явно позаимствовано с карты Российской империи, причём, в реальности в Казанской губернии (провинции) никакого Зарайска нет.
В то время Зарайск относился к Рязанской губернии, которая, возможно, авторам газетных статей показалась созвучной Казанской, из-за чего и была допущена ошибка. Либо речь идёт о неком несуществующем Зарайске в Казанской губернии.
Впрочем, не обнаружили мы в Зарайске ни Фёдора Тразова, ни самой истории о разбойнике Каре Али.
Тем не менее, данный рассказ о разбойнике Каре Али и его банде, хотя и, по всей видимости, выдумка, но является интересным литературным артефактом, связанным с Зарайском в частности и Рязанской губернией в целом (в рассказе указывается также ярмарка в Ряжске).
Причём, литературный артефакт этот посвящён не столько русскому фольклору, сколько британской художественной литературе — надо же было такое придумать… Однако нельзя исключать и то, что данная история могла иметь некую историческую подоплёку и, возможна, просто была искажена при публикации в зарубежной прессе.
Рассказ, по всей видимости, впервые был опубликован в британском журнале The New Monthly Magazine. 07.1838. Vol 53. Iss 211 (более ранних публикаций мы не обнаружили), затем — в The Albion. 04.08.1838. Vol 61. Iss 3, The New Yorker. 11.08.1838. Vol 5. Iss 21, Spirit of the Times. 25.08.1838. Vol 8. Iss 28, Museum of Foreign Literature, Science and Art. 1838. Сентябрь. Vol 34; The Universalist Watchman, Repository and Chronicle. 22.09.1838. Vol 10. Iss 13.
Как видно, после публикации в литературном журнале «The New Monthly Magazine«, этот рассказ попал даже в специализированный исторический американский журнал «The Museum of Foreign Literature, Science and Art»: это был литературный и научный журнал: в нём публиковали статьи, обзоры, переводы и материалы о зарубежной литературе, науке и искусстве.
Достоверность информации о Фёдоре Тразове, а также о том, в каком уезде (провинции) находился в то время русский город Зарайск, проверять, конечно, никто не стал.
Приводим выполненный командой портала «Про Край» перевод (осуществлён с использованием программных средств), а также оригинал на английском языке рассказа о разбойнике Каре Али и зарайском полицейском Фёдоре Тразове, опубликованного в The New Monthly Magazine. 07.1838. Vol 53. Iss 211, за авторством лица, подписавшегося как «T. E. H».
По всей видимости, автором этого рассказа — «Русская полиция и английские тюрьмы» — является британский писатель и журналист Теодор Эдвард Хук.
Он был одним первых авторов английского модного романа, он наиболее известен своими розыгрышами, в частности, мистификацией на Бернерс-стрит в 1810 году.
Поэтому очевидно и то, что увлекательная история поимки в Зарайске разбойника Кары Али с его бандой является ещё одной шуткой (фальсификацией, мистификацией) Теодора Хука.
Содержание
Русская полиция и английские тюрьмы
От редактора.
Так часто замечали, что романтика реальной жизни куда романтичнее романтики художественной литературы, что, пожалуй, казалось бы излишним добавлять к этой теме ещё хоть слово. Однако так вышло, что мне недавно стали известны два случая, которые (каждый по‑своему) служат ярчайшей иллюстрацией этого утверждения. Оба случая подлинные и подтверждённые; и, будучи рассмотрены с точки зрения романтики реальной жизни, они в то же время продемонстрируют читателю черты человеческой натуры в наши дни — в существование которых большинство читателей едва ли поверили бы. Первый случай почерпнут из официальных отчётов русского уголовного суда Зарайского уезда Казанской губернии.
Выяснилось, что на протяжении многих месяцев Зарайский уезд страдал от действий грозной шайки разбойников. Те не довольствовались тем, что нападали на путешественников и отнимали у них имущество, но имели обыкновение совершать свои грабительские набеги на деревни и даже города, где творили самые ужасные бесчинства. Система эта достигла таких масштабов, что имя их главаря — Кара Али (что означает «Али Чёрный») — стало настоящим ужасом для всех жителей этой обширной и богатой местности.
Более восьми месяцев эта орда разбойников ускользала от усилий русской полиции и избегала бдительности войск, которые были направлены на их поиски во всех направлениях. Не принесли сколько‑нибудь удовлетворительных результатов ни обещанная награда в тысячу рублей за поимку любого из членов шайки (или всех по той же ставке), ни ещё более щедрое вознаграждение в пять тысяч рублей за голову самого Кара Али. И лишь после настойчивых просьб населения и с целью развеять его опасения, которые нарастали с каждым часом, русское правительство решило применить более действенные меры, чтобы искоренить систему грабежей и террора, существовавшую столь долгое время.
Благодаря этим расширенным мерам и привлечённым ресурсам Фёдору Тразоффу, заседателю уезда, удалось схватить грозного главаря 1 ноября 1837 года вместе с пятью его сообщниками и молодой женщиной, которая, согласно докладу министру юстиции от 18 января 1838 года, являлась либо его женой, либо наложницей.
В России уголовные дела всегда расследуются на месте специально назначенной комиссией, наделённой полномочиями проводить проверку. Заключённые и свидетели должны дать показания и представить отчёт вышестоящим властям. Расследование по данному делу было поручено одному из начальников уездной полиции, заседателю и секретарю городского суда, официальное наименование которого на русском языке — «Секретарь хозяйственного суда» (как это произносится, нас не касается). В этот судебный орган был направлен следующий приказ, подписанный генерал‑прокурором:
«Приказ генерал‑прокурора.
Именем Его Императорского Величества Николая Павловича, самодержца всея Руси: мы, генерал‑прокурор, предписываем и повелеваем назначенным ниже комиссарам провести надлежащее и тщательное расследование по делу Кара Али и его сообщников.
Кара Али, татарин, уроженец Казани, обвиняется в том, что трижды дезертировал из армии, а в течение последних одиннадцати месяцев совершал тяжкие преступления: за этот период он совершил пятнадцать убийств, тридцать два ограбления с применением силы, а также огромное количество обычных краж и мелких хищений.
Казань, 30 ноября 1837 года».
После месяца напряжённой работы комиссары представили свой отчёт, состоящий из следующих документов. Мы придерживаемся принятого в России порядка изложения, лишь сокращая отступления и избегая ненужных повторений:
«Доклад заседателя Фёдора Тразоффа о поимке разбойников.
1 августа 1837 года я получил от правительства предписание и полномочия по возможности обнаружить убежище разбойников, входивших в шайку Кара Али, и задержать их. Для этой цели были совместно задействованы пятьдесят казаков под командованием прапорщика Джурилова и двадцать жандармов под началом лейтенанта Неймана, но все наши усилия по их розыску оказались тщетными.
2 октября, завершив официальную поездку по уезду с целью сбора недоимок с жителей, я вернулся в Зарайск, имея при себе семнадцать тысяч рублей бумажными деньгами — выручку от этого сбора. Однако, поскольку до города я добрался уже в сумерках, а передавать сумму казённому казначею уезда было слишком поздно, я был вынужден отложить внесение платежа до следующего дня.
В полночь, когда я в одиночестве писал у себя в комнате, дверь внезапно распахнулась, и передо мной предстал человек гигантского роста. Он был одет в кафтан из овчины — такую одежду обычно носят русские крестьяне, — а на голове у него была шапка из того же материала. Лицо его почти скрывали большие усы. Чёрная борода, растрёпанные длинные волосы и дикий огонь, словно сверкавший в глазах, придавали этому внезапному и неожиданному появлению неописуемо жуткий вид. Прежде чем я успел позвать на помощь, мужчина вплотную приблизился ко мне и, указав одной рукой на свои пистолеты и кинжал, приложил указательный палец другой руки к губам, властно требуя молчания.
Я застыл на месте от изумления и тревоги. Он сел рядом со мной и, устремив на меня взгляд, произнёс тихим, но твёрдым и почти торжественным голосом:
«Вы — Фёдор Тразофф, которому поручено задержать Кара Али. Посмотрите на меня — я Кара Али. Вглядитесь в меня хорошенько, ибо вам необходимо знать, как я выгляжу».
После недолгого молчания, которое я был не в силах прервать, он добавил:
— Ну что ж, вы достаточно меня осмотрели. Теперь я скажу вам, что привело меня сюда. У вас здесь семнадцать тысяч рублей.
При этих словах я попытался подняться со своего места и позвать на помощь, но попытка оказалась тщетной: схватив меня железной хваткой, он швырнул меня на пол и, удерживая, с невероятной ловкостью заткнул мне рот куском ткани; сделав это, он принялся связывать мне руки и ноги. Таким образом обездвиженный, я не мог помешать ему обыскать мою одежду; вынув у меня ключи, он открыл комод, стоявший в комнате, и после недолгих поисков обнаружил семнадцать тысяч рублей в коробке, которую я для надёжности положил в один из ящиков.
Достигнув своей цели, он вернулся ко мне и, показав кинжал, сказал: «Я мог бы купить ваше молчание ценой вашей жизни, но я слишком презираю вас, чтобы вас бояться. Будь у вашего императора столько солдат, сколько звёзд на небосводе, Кара Али бросил бы им всем вызов и наслаждался бы своей свободой, ничем не стеснённой».
Затем он вынул кляп у меня изо рта и поспешно покинул комнату. Оставшись один, я позвал своих слуг — они явились мгновенно и освободили меня; я бросился из дома вместе с несколькими казаками в погоню за разбойником, но всё было тщетно. На некотором расстоянии от города мы обнаружили следы конских копыт; мы проследили их в направлении гор, но они исчезли в том месте, где расходятся три‑четыре скалистых участка.
По возвращении в Зарайск я установил, что дверь моего дома не была взломана — её открыли с помощью ключа. Это обстоятельство, вкупе с тем фактом, что Кара Али знал о том, что у меня в распоряжении семнадцать тысяч рублей, заставило меня заподозрить, что мои слуги каким‑то образом причастны к этому делу. Однако все они клялись в своей невиновности, хотя я испробовал все средства, чтобы докопаться до истины, — «то есть», — добавляет репортёр, — кнут и бастинадо».
Первого ноября я отправился на ярмарку в Ряжск и, находясь там, заметил среди палаток двоих мужчин в одежде черемисов — народа, населяющего полуазиатские провинции России. Черты лица Кара Али слишком глубоко врезались в мою память, чтобы я мог хоть на мгновение ошибиться: он был одним из этих двоих. В следующую минуту они были окружены десятью моими казаками, сопровождавшими меня. Сопротивление, которое они оказали, было отчаянным. Местные жители не оказали нам ни малейшей помощи, и оба разбойника яростно защищались своими ятаганами.
«Один из моих казаков был убит, трое ранены. Тем не менее в конце концов мне удалось взять Кара Али в плен — это действительно был он. Он бросил свой ятаган на землю и сказал:
«Да будет воля Божья! Берите меня, делайте со мной что хотите; я побеждён какой‑то странной судьбой».
Затем, повернувшись к своему товарищу, который находился чуть поодаль и всё ещё отбивался от моих людей, он громко крикнул: «Муссум, спасайся! Я назначаю тебя предводителем отряда!»
(на это мои люди ответили ликующим криком):
«Где, если ты когда‑нибудь сдашься, пусть твой язык станет безмолвным, как камень!»
К счастью, Муссум сдался без дальнейшего сопротивления, и мы связали их вместе.
Когда они оказались в тюрьме, оба хранили строгое молчание, и ничто не могло побудить ни одного из них сообщить хоть малейшие сведения о своих сообщниках. В конце концов Муссум, стойко выдержав пытку, невольно обронил следующие слова:
«Ищите на Крым‑аль (горе Крым), и вы найдёте пещеру Мустафы Иблиса (Мустафы Дьявола)».
Получив эти сведения, какими бы незначительными они ни казались, я немедленно выступил к горе во главе двухсот пехотинцев и пятидесяти казаков. Добравшись до тропы, ведущей к вершине, я разместил там казаков и сотню пехотинцев, чтобы предотвратить любой возможный побег этим путём, а взяв с собой другую сотню, я двинулся в погоню.
Мы успели пройти лишь несколько шагов, как увидели убегавшего человека; почти сразу вслед за тем мы услышали выстрел из мушкета, а почти тотчас за ним — ещё несколько выстрелов. Трое моих людей были убиты, ещё несколько ранены. Однако это не остановило нашего наступления, и менее чем через час мы достигли пещеры.
Стрельба внезапно прекратилась. Вход в пещеру был завален большим и тяжёлым камнем. Нам удалось его сдвинуть, и, держа штыки наперевес, мы ворвались внутрь в полной темноте. Однако обитатели пещеры успели бежать: перед очагом мы нашли приготовленную для еды пищу, но ни одного человека там не осталось. Прислушавшись, мы различили тяжёлый топот копыт и крики, которые, казалось, доносились из‑под земли, на которой мы стояли.
Солдаты, в силу своего суеверного невежества, заколебались, стоит ли идти дальше, вообразив, что эти крики — голоса адских духов, разгневанных тем, что мы их потревожили. К счастью, мы обнаружили проход в противоположной стороне пещеры: поначалу узкий, он расширялся по мере продвижения и вывел нас снова на дневной свет. Он показал нам следы копыт, которые мы прежде слышали; этим путём мы добрались до места, где я оставил казаков, — и застали их с четырьмя слегка ранеными разбойниками и одной женщиной, которая в их компании пыталась скрыться верхом.
После мы вернулись и обыскали пещеру, но не нашли ничего, кроме оружия разного рода, одежды всевозможных видов, дорогих тканей и обильных запасов провизии — но никаких денег. Когда я расспрашивал разбойников о том, где спрятано сокровище, они в один голос отвечали, что лишь Бог и хан знают, где укрыты деньги, — они присвоили Кара Али титул хана. Я немедленно распорядился доставить пленников в Зарайск.
Когда Кара Али сообщили о результатах моей экспедиции и о поимке его сообщников, он умолял меня позволить ему увидеть свою возлюбленную Фазры — ту самую молодую женщину, которая попала к нам в руки. Желая по возможности выяснить, где спрятано сокровище, хозяином которого он, несомненно, являлся, я сказал ему, что, если он сообщит мне эти сведения, Фазры приведут к нему. Но в ответ я получил лишь покачивание головой и слова, вновь произнесённые с глубоким вздохом: «Да будет воля Божья!» Больше я не смог добиться от него ни слова.
Зарайск, 3 ноября 1837 года.
(Подпись)
Фёдор Тразофф,
заседатель Зарайского уезда.
Следующий документ — протокол допроса самого Кара Али, проведённого капитаном Испраувником; он приводится в полном объёме.
«В[опрос]. Назовите ваше имя, фамилию и место рождения.
О[твет]. Как Бог — единственный Бог, а Магомет — его пророк, так и я — единственный и неповторимый потомок султана Казани. Мой отец — султан Керды, а мать — Фатима, сестра Нуссирам‑бея. 15 декабря 1803 года народ Казани узнал о рождении отпрыска своих властителей.
В. Вы пытаетесь меня обмануть: вам известно, что Нуссирам‑бей доказал, что вы — сын кормилицы, которой он доверил своего маленького племянника, умершего в младенчестве.
О. Нуссирам‑бей, говоря так, лгал, как неверная собака. Он ограбил меня, лишив богатства, так же как ваш царь лишил меня королевства. Сила торжествует над правом: я во главе своих отважных соратников всегда был прав, когда сталкивался с путником.
В. Как с вами обращались в доме Нуссирам‑бея?
О. Как самое низшее из ползающих тварей. Нуссирам‑бей, а также Исмаил и Эдиги, его сыновья и мои двоюродные братья, сделали мою жизнь сплошным мучением и страданием. Лишь одно существо там сеяло розы утешения среди жалящих меня крапивных зарослей — это была Фазры, возлюбленная дочь моего притеснителя, — ещё юная, ещё прекрасная, ещё невинная. Она говорила мне: «Али, ты несчастен — ты здесь словно цветок в пустыне, — но я люблю тебя».
И тут Кара Али прослезился.
В. В каком возрасте вы поступили на военную службу и почему ваш господин сделал из вас рядового солдата?
О. Мой господин! — он был моим господином, как волк — господином беззащитного ягнёнка, который не в силах убежать, — он был тираном! Фазры, дорогая Фазры, была тогда всего лишь четырнадцати лет, мне же исполнилось двадцать пять. Он увидел, что сердца наши бьются в унисон и что мы созданы друг для друга. Пустив в ход своё влияние и деньги, которые он раздавал направо и налево с этой целью, он сковал меня, заковал, словно дикого зверя, и в конце концов принудил стать рядовым солдатом, как вы выражаетесь. Я — я, кто являюсь его законным повелителем!
В. В каком полку вы служили?
О. В драгунском полку Нижнего Новгорода. Пять лет я сеял смерть среди черкесов — мой меч сразил их больше, чем у вас волос на голове, а ведь они были врагами вашего царя. Там я и оставался бы, если бы не наступил мир; ибо война для меня столь же сладостна, как золото для скупца, — я не выношу стеснений мирной жизни, а потому вернулся, чтобы увидеть Фазры, звезду моей судьбы.
Затем капитан зачитал ему следующий рапорт, полученный им из штаба полка, в котором тот, по его словам, служил:
«Кара Али, магометанин, — рядовой драгунского полка Нижнего Новгорода. Всякий раз, находясь в бою или перед лицом неприятеля, он вёл себя храбро и делал честь своему званию русского солдата; однако в гарнизоне он неизменно проявлял непокорность и постоянно предавался пьянству. 16 марта 1833 года, по прибытии полка в Тифлис, он был наказан по приказу поручика Крылцова за неповиновение. На следующий день он дезертировал: его схватили во Владикавказе и вновь подвергли наказанию за дезертирство. Впоследствии его доставили в госпиталь, откуда он сбежал в присутствии инспектора, выпрыгнув из окна; однако спустя некоторое время его снова задержали в Астрахани.
Когда его вернули и вновь подвергли порке, майор полка князь Боралынский вошёл в помещение, где он находился, и расспросил его о том, каким образом ему удалось совершить побег, — при том что солдаты по‑прежнему охраняли ворота. Кара Али рассказал князю, как это произошло, указал, где в комнате стоял инспектор, и, подкрепляя слова делом — или, как сказано в рапорте, «прибавив к рассказу пантомиму», — снова выпрыгнул из окна на улицу. Когда первое изумление миновало, подняли тревогу и организовали погоню, но тщетно — его не удалось настичь. В ту же ночь у князя Боралынского была украдена одна из лошадей, а двое его ординарцев были найдены убитыми».
В. Кара Али, соответствует ли этот рапорт действительности?
О. Да; я украл лошадь и убил тех людей.
В. Что могло побудить вас совершить это тройное преступление? Говорите правду.
О. Правду! Мои уста столь же свободны от лжи, как солнце — от черноты туч, которые на мгновение скрывают его от наших взоров. Составитель рапорта о моём преступлении говорит правду, — но не всю правду. Он не сообщает вам, что в тот миг, когда я принял ужасное решение совершить преступление, в котором меня справедливо обвиняют, спина моя сочилась кровью от несправедливо нанесённых мне плетей. Когда я бежал из казармы, я укрылся в конюшнях князя Боралынского. Я был уверен, что никто не стал бы искать меня там, и я оставался под яслями. Наступила ночь: Иван и Гаврило, двое ординарцев князя, спали в конюшне. Я ненавидел их обоих — они были трусами, — они не раз доносили на меня начальству. Ночь была тёмной, свидетелей не было, рядом лежал ятаган… Я сказал себе: это двое гяуров, Магомет благословит меня, — и убил их обоих! Ну а потом я взял коня князя, оседлал его, вскочил в седло и спустя ещё час вновь вдыхал чистый воздух свободы!
В. Где вы находились после этого события?
О. В стране, которая не принадлежит вашему царю.
В. Чем вы занимались с того времени до настоящего момента?
О. Это вас не касается. Оставьте свои угрозы — они будут бесполезны, — я больше не стану отвечать на вопросы».
В этот момент допроса капитан Исправник отмечает, что, надеясь добыть от заключённого дополнительные сведения, которые могли бы привести к важным открытиям, он счёл себя вынужденным изменить тон и манеру допроса. Стремление выяснить дальнейшие подробности побудило его пойти на этот шаг, а не наказывать разбойника за дерзость. Поэтому он возобновил допрос вопросом о том, как долго Кара Али пробыл в Казани.
О. Я прибыл в Казань в октябре 1836 года. У меня много золота и алмазов — ни у одного султана в мире нет более прекрасных драгоценностей.
В. Как они к вам попали?
О. Это вас не касается — я добыл их не в России. Если желаете, я расскажу свою историю: мне будет облегчением излить душу.
Когда я пришёл в дом Нуссирам‑бея, он находился в своей комнате вместе с моей прекрасной Фазры. Видели ли вы её глаза, чёрные, как гагат, и более яркие, чем солнце? Видели ли вы её смоляные локоны? Слыхали ли вы благословенный звук её сладкого голоса? Если да, то вы знаете, что она достойна поклонения — как гурия, как дочь самого Магомета! Я уже говорил, что люблю её; она отвечает мне взаимностью, — разве я не счастливее вашего царя?
Когда я вошёл в комнату, Нуссирам‑бей не узнал меня, а Фазры узнала — да, она вспомнила меня, хотя черты моего лица изменились, а облик стал иным. Меня изгнали из дома в весеннюю пору моей жизни — несчастного раба, жертву; я вернулся в яркое лето своего бытия — богатым и дерзким, каким и подобает быть татарскому хану.
«Кара Али!» — воскликнула Фазры, бросаясь в мои объятия, — «моя клятва по‑прежнему принадлежит тебе — я навеки твоя!» Нуссирам вскочил.
«Нуссирам‑бей, — сказал я, пристально глядя на него, — пади ниц перед своим господином, пади ниц перед своим повелителем. Вот тебе богатство», — и я бросил ему пригоршню золота и алмазов.
«Вот, — сказал я, — забери мои деньги, а я заберу Фазры: мы квиты».
В ответ он презрительно свистнул, схватил саблю и бросился на меня. Желая пощадить его жизнь, я ограничился тем, что отражал его удары; но тут на помощь ему ворвались два его ненавистных сына — и жизнь пошла на жизнь. Магомет был на моей стороне, и все трое распростёрлись у моих ног.
Фазры лишилась чувств в тот миг, когда её отец начал схватку. Когда они лежали мёртвыми у моих ног, я поднял её на руки, чтобы унести с места кровопролития. Покидая дом, я встретил двух слуг бея: одного — Муссума, старого товарища и друга; другого — Надира, моего злейшего врага. Первому я сказал: «Муссум, в седло — поезжай со мной!» Второму я вонзил ятаган в сердце, и он упал замертво, не издав ни стона. С этой драгоценной ношей, в сопровождении Муссума, я бежал в пещеру Мустафы Иблиса. Спросите у Фазры, была ли она счастлива там?»
Произнося эти слова — да и всякий раз, когда он упоминал Фазры, — он проливал слёзы.
В. Что вы делали с тех пор?
О. Я собрал отряд и вёл войну против вашего царя.
В. Вы совершили покушение на трёх офицеров, двух государственных служащих и десятерых солдат?
О. Да — это правда — я убил их всех собственноручно. Ваш царь посылал своих солдат, чтобы перебить моих, — он сильнее и потому торжествует, а я свергнут.
В. Вы грабите, совершаете набеги и взимаете поборы с населения?
О. Это тоже правда. Я граблю, потому что мне нужны одежда, деньги и провизия; у жителей всё это есть, а у меня — нет. Но что касается воровства, вы лжёте, если обвиняете меня в нём: Кара Али не умеет воровать — он умеет грабить и убивать; таково ремесло воина, таково ремесло хана!»
Затем капитан зачитал Кара Али перечень преступлений, совершённых его людьми; этот каталог мы опускаем, поскольку он не представляет интереса для широкого круга читателей. В него входили взломы домов, разбой на большой дороге и прочее, и прочее. Кара Али подтвердил достоверность сведений и заявил, что является единственным виновником всех перечисленных преступлений. Когда капитан дошёл до рапорта Фёдора Тразоффа, который я уже представил читателю, Кара Али улыбнулся.
«Да, — сказал он, — последние четыре месяца я потешался над проделками этого героя. Я был совсем рядом с ним, разговаривал с ним раз пятьдесят, и именно он однажды в трактире похвастался, что собрал у себя семнадцать тысяч долларов. Я посмеялся над этим трусливым малым; но теперь я вижу его здесь. Пословица гласит: не презирай даже гусеницу — может настать время, когда даже такое пресмыкающееся причинит тебе вред. Сегодня Тразофф торжествует — он отомстил, и мы квиты. Я никогда не питаю злобы».
В. Сколько человек входило в состав вашего отряда?
О. Помимо пятерых, которых вы арестовали, я — шестой.
В. Поддерживали ли вы связь с местным населением?
О. Нет.
В. Где вы спрятали свои сокровища?
О. На этот вопрос я не отвечу. Придёт день, когда вы убедитесь, что мой наследник сумеет достойно распорядиться доставшимся ему от меня наследством».
На этом допрос завершился; и капитан Исправник добавляет в качестве примечания, что ни угрозы, ни уговоры, ни лишения, ни наказания не смогли дать иных результатов.
(Подпись) «Ютекоф, секретарь».
Далее следует допрос Муссума; однако, поскольку он не приводит к каким‑либо особо важным выводам, сочли достаточным привести лишь его краткое изложение.
Муссум — татарин, на два года старше Кара Али; он состоял на службе у Нуссирам‑бея. Он признаёт, что последовал за Кара Али и участвовал в грабежах и набегах, в которых его обвиняют; но категорически отрицает, что когда‑либо был виновен в убийстве. Он утверждает, что разбойники всегда считали Кара Али истинным и законным ханом, а Фазры — его женой. Преданность Фазры Кара Али была безусловной: она любила его искренне и всем сердцем и, по его словам, никогда не знала, что её отец и братья пали от его руки; не знала она и того, в какой стране на самом деле живёт. Кара Али говорил ей, что её отец и братья по‑прежнему живы в Казани, и что она находилась среди гор Киргиз‑Тая. Ни один из разбойников не осмеливался открыть ей правду, «ибо, — говорит Муссум, — у Кара Али был острый ятаган и рука, всегда готовая покарать». Муссум подтверждает слова Кара Али насчёт численности отряда и также заявляет, что никаких договорённостей с местным населением не было и никто, кроме их главаря, не знал, где спрятаны сокровища. Этого утверждения он неизменно придерживался.
Трое разбойников, захваченных в день штурма пещеры, — Кенджибек (76 лет), Мумаг (24 года) и Де Сахарин (20 лет) — были уроженцами Кайсак‑Киргиза, дезертирами из 16‑го полка уральских казаков. Они заявили, что их послали на поиски Кара Али, но он взял их в плен, и при таких обстоятельствах они согласились служить под его началом. Во всех прочих деталях их показания чрезвычайно схожи с показаниями Муссума.
Ивана Рубченко, 23 лет, уральского казака 16‑го полка, допрашивали так же, как и предыдущих заключённых, и он дал практически такие же ответы; но дополнительно сообщил, что время от времени к Кара Али наведывались кара‑киргизы, то есть независимые чёрные киргизы, и что порой он отсутствовал в пещере по десять дней. Кара Али устроили очную ставку с Иваном Рубченко; он полностью опроверг это заявление, и это так встревожило Рубченко, что тот не осмелился повторить сказанное. Правда, следует признать, никто из остальных обвиняемых ни в какой степени не подтвердил достоверность этих слов.
Теперь мы подходим, пожалуй, к самой интересной части этого чрезвычайно любопытного дела — к допросу самой прекрасной Фазры.
«Фазры, — говорит репортёр, — неподражаемо прекрасна: её глаза полны ума и выразительности, черты лица несколько резковаты, и в сочетании со смуглым цветом кожи это придаёт её прекрасному лицу особое выражение скорби и подавленности. Сейчас ей около двадцати лет, она исповедует магометанскую веру».
Капитан Исправник приступил к допросу:
«В. Фазры, почему ты последовала за судьбой убийцы своего отца и братьев?
Фазры ответила, обливаясь слезами, что до своего пленения она ничего не знала об их участи; но затем, подняв своё прекрасное лицо с видом твёрдости и решимости, добавила: «Если бы я знала, что они мертвы, я всё равно осталась бы с Кара Али: он так благороден, так прекрасен, и я так сильно его люблю. Я и сейчас его люблю: отец, братья, простите меня!» — и она вновь разрыдалась.
В. А где ты находилась с тех пор, как покинула дом своего отца?
О. В подземном замке, доставшемся Кара Али в наследство от его царственных предков. Там не было роскошных покоев, как в доме моего отца, но там был Кара Али.
В. Знаешь ли ты о грабежах, совершённых Кара Али?
О. Грабежи! Вы говорите неправду — Кара Али не грабитель; он вёл войну со своими врагами.
В. Видела ли ты когда‑нибудь его подданных?
О. Жена хана не унижает себя тем, что смотрит на его подданных. Я видела лишь пятерых слуг, которые теперь стали вашими военнопленными.
В. Знаешь ли ты, где спрятаны сокровища Кара Али?
О. Жена хана не утруждает себя подобными делами. Я никогда не знала, что такое нужда. Позвольте мне увидеть его! — моего мужа, моего господина! — и вы увидите, что я счастлива».
Больше от Фазры ничего не удалось узнать. В просьбе о встрече с Кара Али ей отказали.
Из допросов местных жителей не удалось извлечь ничего, что пролило бы дополнительный свет на дело; однако принято считать, что у Кара Али не было пособников и что магометанское население Зарайского уезда и Казанской губернии никоим образом не было причастно к преступлениям, совершённым им или его сообщниками.
(Подписи)
Сатофф, капитан Испраувник,
Тразофф, заседатель,
Юткофф, секретарь.
Дата: 10 декабря 1837 года, город Зарайск.
После завершения допросов для их проверки была направлена комиссия от уголовного суда в Казани; после этого суд 21 декабря 1837 года вынес приговор: Кара Али — сто ударов кнутом, Муссум, Кенджибек, Мумаг, Сахарин и Иван Рубтченко — по двадцать пять ударов каждому, а затем пожизненная ссылка на каторжные работы в сибирские рудники.
Фазры признана невиновной и немедленно освобождена.
Четвёртого января 1838 года рано утром на главной площади Казани установили кобылицу — столб (или устройство), к которому привязывают преступников, обречённых на наказание кнутом. Жители города, окрестных деревень и даже гор стекались на огромную площадь. На эшафоте посреди неё стоял палач с кнутом в руках, в сопровождении трёх помощников, отобранных из числа представителей презираемого сословия — собаколовов (хицзелей).
В десять часов, среди ропота тревоги и нетерпения, который всегда предшествует печальному зрелищу, вывели шестерых преступников. Впереди шёл Кара Али — с поднятой головой, с яркими и свирепыми глазами, твёрдой поступью. Палач снял с него одежду, и Кара Али без единого слова, без взгляда, без малейшего проявления чувств позволил привязать себя к ужасной кобылице. Когда палач нанёс первый удар страшным орудием наказания — кнутом, плети которого оканчивались железными крючьями, — Кара Али даже не вздрогнул. Ни стона, ни вздоха не сорвалось с его уст, хотя палач продолжал исполнять свою жуткую обязанность, прерываясь лишь для того, чтобы время от времени выпивать большие порции бренди. Толпа, окружившая эшафот, с тревогой считала удары и была буквально потрясена тем, что казалось сверхчеловеческой стойкостью страдающего узника.
Когда сотый удар обрушился на его окровавленную спину, Кара Али отвязали от кобылицы — но в руках палача оказалось лишь бездыханное тело: Кара Али был мёртв!
Пятеро его сообщников получили по двадцать пять ударов каждый и, следуя примеру своего предводителя, не издали ни единого жалобного стона. После наказания их израненные тела перевезли в госпиталь; если они оправятся от последствий наказания, то, согласно приговору, их отправят на государственные рудники в Нерчинске.
Поиски сокровищ, которые, вне всякого сомнения, находились во владении Кара Али и хранились в пещере, были возобновлены, но не увенчались успехом. С момента казни Фазры пребывает в состоянии оцепенения; врачи полагают, что оно перейдёт в меланхолическое безумие. А заседатель Тразофф за усердие и успехи в деле был награждён орденом Святой Анны.
Пожалуй, это один из самых необычайных случаев, какие только могли произойти в нынешние времена. Все обстоятельства этого дела — массовые убийства, пещера, тайное укрытие, дикая свирепость предводителя, поразительное ослепление прекрасной Фазры — всё это словно черты давно минувших эпох, а между тем всё это случилось в последние несколько месяцев.
Оставим теперь официальный отчёт русской полиции и обратимся к официальному отчёту о состоянии английских тюрем. И хотя он совершенно иного характера, там мы найдём пример бесчувственной дерзости и неисправимого плутовства, который по‑своему столь же необычен, как и более романтическая история Кара Али.
В Третьем отчёте капитана Уильямса, инспектора тюрем северных и восточных округов, напечатанном и представленном по приказу Её Величества обеим палатам парламента, мы находим следующее:
Сообщая о состоянии тюрьмы города Ноттингема, капитан Уильямс пишет:
«В доказательство полного отсутствия дисциплины и вреда от бесконтрольного общения прилагаю копию документа, изъятого у весьма известного преступника, содержащегося там в ожидании ссылки. Документ составлен им самим — другой заключённый выступал в роли его секретаря; утверждается, что в нём содержится подлинное описание его жизни и совершённых им хищений.
Меня зовут Айзек Холден — вы это прекрасно знаете,
А в десять лет я уже пошёл на грабёж, это факт.
Из маминой шкатулки, правду вам говорю,
Я взял семь гиней с тузом пик — честно признаю.
Потом я пошёл на кирпичный завод, чтоб заработать на хлеб,
Не прошло и нескольких месяцев, как в голову мне пришла мысль вдруг:
У Джеймса Грегга было две утки — я это точно знал,
Решил их украсть — и славно бы попировал.
Затем мы с тремя товарищами пошли в Сисон,
В сад сэра Джона Тарролда, где яблок был полон склон.
Семь корзин яблок мы украли — клянусь, это так,
А чтоб увезти их домой, украли чёрную кобылу Абрахама Кларка.
Вскоре мне снова пришла мысль в голову опять,
Что можно ограбить лавку Билла Барнса — так я товарищу сказал:
«Там полно денег, я точно знаю,
У меня есть ключ, который подойдёт, — пойдём, не теряй времени зря».
Когда мы попали в ту лавку, он только и мог, что глазеть,
На кучу полупенсовиков — полную сумку, не стану врать.
Их набралось на пятьдесят фунтов — и вес был немалый, скажу,
Мы отнесли их к Уитему и бросили прямо в воду.
Кроме десяти фунтов серебром мы с ребятами прихватили,
И этих денег нам, ребята, надолго хватило, скажу.
А когда они кончились, мы к запасам своим пошли опять —
Ведь знали: когда и те уйдут, у нас ещё немало есть.
Месяцев через три мы в амбар к одному залезли опять,
Там шестнадцать отличных птиц украли — и не думали, что грех.
Пару птиц мы съели сами, остальных раздали кругом,
Думали, что Бог нас вознаградит когда‑нибудь потом.
Потом в Бакминстер я отправился, чтоб подмастерьем стать,
Не прошло и полугода, как я снова начал примечать:
В трактир, куда я частенько хаживал, загляну порой,
Хозяин там держал трёх отличных гусей — это точно, друг мой.
Этим гусям я вынес приговор — без страха и без сомнений,
И при первой же возможности утащил их без промедлений.
Мы с хозяином их приготовили, поровну всё поделили,
А хозяин сказал, что я — лучший парень, какой тут был.
А потом хозяин послал меня в лавку к мяснику
Принести баранью ногу — ему с приятелем на обед.
Когда я принёс её, он снова меня послал туда же,
С чеком и деньгами — заплатить за мясо, как положено.
Она положила деньги в шкаф, где ещё немало лежало,
Тут я подумал про себя: «Это в мой запас пойдёт, пожалуй».
Когда она пошла доить коров, я был начеку всё время,
Тихонько пробрался в лавку и добычу вынес без помехи.
У хозяина я украл два фунта — и тут же сбежал без оглядки,
В Лестер отправился сразу, не теряя ни минуты ни на что.
Там я встретил моряка — и с ним завербовался враз,
Думал, стану солдатом, чтоб не поймали меня тотчас.
В тот самый день, как меня приняли, ребята, клянусь,
Я у миссис Шипман пять фунтов украл — вот был славный союз!
Мы их тут же потратили, а потом дальше пошли маршировать —
В Вулидж направились, где полк наш должен был стоять.
Недолго я в полку пробыл — снова глаза нараспашку держал,
Заметил пьяного сержанта: кошелёк у него наполовину торчал.
Я без церемоний его забрал — и не думал, что это грех,
А в нём было 7 шиллингов 10 пенсов — сержант поднял страшный крик.
Мы с приятелями отправились в Гринвич — там как раз была ярмарка,
Там мы встретили лихого моряка, что веселился без оглядки.
У него мы отняли немного денег — правду говорю, не тая,
Всего лишь 1 фунт 5 шиллингов, но на ярмарку хватило сполна.
Я из полка ушёл уже месяцев через двенадцать, а то и больше,
Тогда мы ограбили леди Морган — вы об этом слышали, может быть.
Пятьдесят фунтов деньгами да ещё пятьдесят столовым серебром —
Хватит, чтоб купить небольшое имение, тут спору нет ни о чём.
Уильям Лонгленд был повешен, а Г. Херст получил пожизненное,
А я так и остался разбойником до конца своих дней, несомненно.
Джек Уиттакер и Уилл Филдинг приехали из Йоркшира к нам,
И вместе со мной и Томом Киркхэмом продолжали эту игру.
О, тогда мы отправились в Грантемскую церковь — там денег было хоть отбавляй!
Три сотни фунтов наличными взяли мы, да ещё серебра на две сотни.
О, какой переполох поднялся наутро, когда пастор всё обнаружил!
Да уж, шум был знатный — как метался бедный пастор туда‑сюда!
Затем мы ограбили торговца лошадьми — он приехал из Бакминстера.
Хвастливый был торговец лошадьми, звали его Боб Бартрум.
Мы отняли у него сто фунтов, когда он возвращался с ярмарки,
Да ещё пулю пустили прямо сквозь его шляпу, пока он шёл по переулку.
О, потом я без промедления отправился в Котгрейв,
Местные, помню, говорили: «Да этот парень вечно где‑то рыщет!»
У Уильяма Хилла из Котгрейва я украл двух охотничьих птиц,
А потом поставил пять фунтов на петушиный бой — в паре серебряных шпор.
Этот петух бился в Суистоне — бой вышел на славу, скажу я вам.
Он был чёрный как смоль — многие его знали.
Недолго он бился, ребята, да только приз взял сразу,
Но потом я снова пустил его в бой — и он лишился обоих глаз.
Потом я опять вернулся в Котгрейв — без страха и сомнений ни на миг.
Сидел себе в трактире, а тут констебль меня и выхватил оттуда.
«Ты, приятель, двух птиц украл — мы это точно знаем», — сказали они.
За это преступление мне дали шесть месяцев — отправили в Саутвелл.
Тогда я подумал: «Нет, тут я не останусь»,
И направил стопы свои в Ноттингем — в тот самый злополучный день.
Пробыл я в Ноттингеме месяцев девять, а то и больше,
Когда зашёл в «Лошадь и трубу», чтоб по счёту заплатить.
Сижу себе, кружку эля попиваю,
И тут входит Уильям Уорд — предлагает две рубашки на продажу.
Попросил меня одну купить, а я сказал: «Слишком хороша».
Он ответил: «Если тебе не подходит, может, знаешь, кому сгодится».
Те рубашки сушились в лесу — на верёвке висели.
Какой‑то пройдоха мимо шёл — и глаз на них положил.
Одну из этих рубашек я продал Ральфу Броу — вы это знаете,
А принадлежали они мистеру Миллсу, что жил на Лонг‑Роу.
Вскоре после того Ральф Броу заложил ту рубашку в ломбард,
Из‑за этого мы оба и влипли по уши, скажу без прикрас.
Уильяма Уорда отправили в ссылку на семь долгих лет,
А я угодил в исправительный дом — вот и страхи все пропали.
А лет через пять меня судили уже за убийство,
За убийство Уильяма Гриндейла — так люди говорили.
Какие‑то подлые мужчина и женщина пытались лжесвидетельствовать против меня,
Да только с тех пор им счастья не видать — это точно.
Стоял я у скамьи подсудимых вместе с Адамом Ваггом,
Одни говорили: «Их повесят», другие: «Их отправят на каторгу».
Но в конце концов, ребята, ничего у них не вышло —
В обвинительном акте нашлась ошибка, и нас пришлось отпустить.
А теперь меня снова судят — за пустяк, сами понимаете,
Но за него мне придётся через океан уплыть на семь лет.
Всё из‑за старой куртки, что почти совсем истлела,
Но если когда‑нибудь вернусь — я с тем дьяволом расквитаюсь сполна.
Это стихотворение кажется уникальным; дух, в котором оно создано, во многом сродни тому, в каком Кара Али излагал свои признания капитану Испраувнику, — а в некоторых частях даже прослеживается сходство описываемых приключений. Найти подобный документ, способный разбавить обычную сухость парламентского отчёта, — само по себе весьма освежающе. А как подлинное дополнение к официальным заявлениям русской полиции, он, на мой взгляд, послужит одновременно забавной и поучительной иллюстрацией состояния английских тюрем.
T. E. H.
Russian police and english prisons
By the editor.
It has been so frequently remarked that the romance of real life is more romantic than the romance of fiction, that it might be considered useless to add another word upon the subject, but it so happens that two cases have recently come under my knowledge which (each in its way) afford the most striking illustration of the axiom. Both these cases are genuine and authenticated, and, while considered as regards the romantic in real life, will at the same time exhibit to the reader traits of human nature in the present day, the existence of which the generality of readers would not believe. The first is derived from the official reports of the Russian criminal court of the district of Zaraisk in the government of Kazan.
It appears that for many months the district of Zaraisk had been infested by a formidable band of robbers, who, not satisfied with attacking travellers and relieving them of their property, were in the habit of carrying on their depredations in villages and even towns, where they committed the most horrible excesses; and to such an extent was this system carried, that the name of their chief, Kara Aly—meaning Aly the Black—had become the terror of all the inhabitants of that large and wealthy country.
For more than eight months this horde of brigands evaded the activity of the Russian police, and eluded the vigilance of the troops who were sent in pursuit of them in every direction. Nor did the promised reward of a thousand roubles for the capture of any one of the band, or the whole of them at the same rate, nor the still greater premium of five thousand roubles for the head of Kara Aly himself, produce any more satisfactory result; until at length, upon the earnest solicitations of the people, and with a view to dissipate their apprehensions, which were hourly increasing, the Russian government resolved to employ more efficient means to exterminate a system of plunder and terror which had so long existed.
In consequence of these extended arrangements and increased means, Theodore Trazoff, the Assessor of the district, succeeded in capturing the formidable chief on the 1st of November, 1837, together with five of his accomplices, and a young woman, who, in the report to the Minister of Justice, dated January 18, 1838, is stated to be either his wife or his concubine.
In Russia criminal cases are always investigated on the spot by a commission specially appointed for the purpose, empowered to examine the prisoners and the witnesses, and report thereupon to the higher authorities. The examination in the present instance was confided to one of the chiefs of the district police, with an assessor, and a secretary of the town‑courts, whose official designation in the Russian language is «Sckretarnijnohozienskohosouda» (how to be pronounced is not our affair), to which tribunal the following order, signed by the Imperial Attorney‑General, was directed:
«Order of the Imperial Attorney‑General.
In the name of His Imperial Majesty Nicholas Pawlowitch, Autocrat of all the Russias: We, Imperial Attorney‑General, direct and command the commissioners herein named to make due and diligent inquiry into the case of Kara Aly and his accomplices.
Kara Aly, a Tartar, native of Kazan, is accused of having three times deserted from the army, of having, for the last eleven months, been guilty of heinous crimes, during which period he has committed fifteen murders, thirty‑two robberies by main force, besides an immense number of ordinary thefts and pilferings.
Kazan, Nov. 30, 1837.»
After a month’s labour the commissioners made their report, which consists of the following documents. We follow the Russian order of proceeding, merely abridging the digressions and avoiding needless repetitions:
«Report of the Assessor, Theodore Trazoff, on the apprehension of the Brigands.
On the 1st of August, 1837, I received instructions and authority from the government to discover if possible the retreat of the brigands composing the band of Kara Aly, and to secure their persons. Fifty Cossacks, commanded by Ensign Djurilof, and twenty gend’armes, under the orders of Lieutenant Newmann, were employed jointly upon this service, but all our efforts to discover them were fruitless.
On the 2nd of October, having made my official tour of the district for the purpose of collecting the tax (niedoïmka) from the inhabitants, I returned to Zaraisk, having in my possession seventeen thousand roubles of paper‑money, the produce of this levy; but, as it was growing dark before I reached the town, and it being too late for me to hand over the amount to the receiver‑general of the district (Kaznatchy njerdny), I was obliged to postpone making the payment till the next day.
At midnight, as I was writing alone in my room, the door was opened suddenly, and I beheld before me a man of gigantic stature, dressed in a cajouck of a kind of fur made from sheep‑skin, commonly worn by the Russian peasantry, and wearing on his head a cap of the same material. His face was nearly covered with large moustachios. His black beard, his long hair hanging dishevelled, and the wild lightning that seemed to flash from his eyes, gave to this sudden and unexpected apparition an indescribably horrid character: before I had time to call for help, the man had advanced close upon me, and, pointing with one hand to his pistols and dagger, he laid the forefinger of the other upon his lips in an authoritative manner to command silence.
I remained motionless with surprise and anxiety. He seated himself by my side, and, fixing his eyes upon me, said, in a low, but firm and almost solemn voice —
You are Theodore Trazoff, commissioned to apprehend Kara Aly. Look at me—I am Kara Aly. Look at me well, for it is necessary you should know my personal appearance.
After a short silence, which I found myself incapable of breaking, he added — «Well, you have examined me sufficiently. Now I will tell you what has brought me hither. You have got here seventeen thousand roubles».
At these words I made an effort to rise from my seat and call for assistance, but the attempt was vain; for, seizing me with an iron grasp, he threw me on the floor, and while he kept me down, he, with inconceivable dexterity, contrived to gag me with a piece of cloth: having done which, he proceeded to tie my arms and legs. Thus secured, he searched my clothes, and, taking out my keys, opened a chest of drawers which was in the room, and after a brief search, which, of course, I was incapable of hindering, found the seventeen thousand dollars in a box which I had placed in one of the drawers for security.
Having achieved his purpose he came back to me, and, showing me his dagger, said—»I could have purchased your silence at the price of your life, but I despise you too much to fear you. If your Emperor had as many soldiers as there are stars in the firmament, Kara Aly would defy them all, and enjoy his liberty free and uncontrolled».
He then ungagged me and quitted the room hastily. Left alone, I called to my servants, who came instantly and liberated me, and I rushed out of the house with some of my Cossacks in pursuit of the robber; but all in vain. At some distance from the town we discovered the marks of horses’ feet, which we traced to the direction of the mountains, but they disappeared at a point where three or four rocky tracts diverge.
On my return to Zaraisk I ascertained that the door of my house had not been forced, but had been opened by means of a key: this circumstance, taken in connexion with the fact of Kara Aly’s knowledge of my having seventeen thousand dollars in my possession, led me to suspect that my servants were somehow concerned in the affair: however, they all protested their innocence, although I adopted every means of arriving at the truth—‘that is to say,’ adds the reporter, ‘the whip and bastinado.’
On the first of November I went to the fair of Rjarsk, and while there, I saw wandering about amongst the booths two men in the dress of Tcheremises, a people who inhabit the semi‑Asiatic provinces of Russia. Kara Aly’s features were too deeply impressed upon my memory to be for a moment mistaken:—he was one of the two. The next minute they were surrounded by ten of my Cossacks, who accompanied me. The resistance they made was terrible. The people would not lend us the slightest aid, and the two brigands defended themselves furiously with their yatagans.
One of my Cossacks was killed, and three were wounded. I succeeded, however, in eventually making Kara Aly my prisoner—for him it was. He threw his yatagan on the ground, and said, ‘God’s will be done! Take me—do what you will with me; I am conquered by some strange fatality.’ Then, turning to his companion, who was a short distance behind, still struggling with my men, ‘Moussoum,’ said he, in a loud voice, ‘save yourself! I name you leader of the troop!’—(to this my men replied, with a shout of triumph)—‘where, if you ever yield, may your tongue become as silent as a stone!’ Fortunately, Moussoum surrendered without farther resistance, and we proceeded to bind them together.
When they were in prison they both observed a strict silence, and nothing could induce either of them to afford the slightest information with regard to their associates. At length Moussoum, after undergoing the torture with great fortitude, permitted these words to escape him:—
«Search on the Krym al (mountain of Krym), and you will find the cavern of Mustapha Iblis (Mustapha the Devil)».
Having obtained this information, slight as it appeared, I forthwith set off for the mountain, at the head of two hundred foot soldiers and fifty Cossacks. Having arrived at the path which leads to its summit, I placed the Cossacks, and one hundred of the foot soldiers, there, in order to prevent any escape by that route, and, taking the other hundred with me, I took the we had advanced but a few paces, when we saw a man running away: we instantly afterwards heard a musket‑shot, followed almost immediately by several others:—three of my men were shot dead, and several others were wounded. This, however, did not check our advance; and in less than an hour we reached the cave.
The firing suddenly ceased. A large and heavy stone secured the entrance of the cave. This we contrived to remove, and, with our bayonets at the charge, entered in perfect darkness. Its inmates, however, had fled:—before the fire we found their victuals all ready for eating, but not a human being was left behind. When we listened, we could hear the heavy tramp of horses, and cries which seemed to come from under the ground on which we stood.
The soldiers, in their superstitious ignorance, hesitated as to proceeding farther, fancying that the cries were those of infernal spirits, who were angry with us for disturbing them. Luckily, however, we discovered an opening in the opposite side of the cavern, which, although narrow at first, widened in its length, and brought us again into day‑light, which showed us the marks of the horses’ feet which we had previously heard: by this route we reached the position where I had left the Cossacks, whom we found in possession of four of the brigands, slightly wounded—and a female, who, in their company, had attempted to escape on horseback.
We afterwards returned and searched the cavern, but could discover nothing except arms of different sorts, dresses of different descriptions, rich stuffs, and provisions in plenty, but no money; and, when I questioned the brigands as to the place where the treasure was deposited, they uniformly answered that God and the Khan alone knew where the money was concealed—they having given the title of Khan to Kara Aly. I immediately had the prisoners conveyed to Zaraisk.
When Kara Aly was informed of the result of my expedition, and the capture of his accomplices, he implored me to permit him to see his beloved Fazry—the young female who had fallen into our hands. Being anxious, if possible, to ascertain where the treasure, of which he was unquestionably master, had been hidden, I told him that, if he would give me information upon that point, Fazry should be brought to him. But all the answer I could obtain was a shake of his head, and the words—again uttered with a deep sigh—‘God’s will be done!’ I could procure no other reply.
Zaraisk, Nov. 3, 1837.
(Signed)
Tiedor Trazoff,
Assessor of the District of Zaraisk.»
The next document is the report of the examination of Kara Aly himself, by the Captain Isprauwnik, which is given in detail.
«Q. Tell me your name, your surname, and the place of your birth?
A. As God is the only God, and Mahomet his prophet, so am I the sole and only descendant of the Sultan of Kazan. My father is the Sultan Kerdy, and my mother Fatima, sister of Noussiram Bey. The 15th of December, 1803, was the day on which the people of Kazan heard of the birth of the offspring of their sovereigns.
Q. You are endeavouring to impose upon me—you know that Noussiram Bey has proved that you are the son of the nurse to whom he had confided his little nephew, and who died in his infancy.
A. Noussiram Bey, when he said so, lied like an infidel dog. He has robbed me of my wealth, as your Czar has robbed me of my kingdom. Might is great against right: I, at the head of my brave followers, was always in the right when I fell in with a traveller.
Q. How were you treated in the house of Noussiram Bey?
A. Like the lowest animal that crawls. Noussiram Bey, and Ismail and Edigy, his sons and my cousins, made my life one of misery and wretchedness. One being only existed there, who sowed the roses of consolation amidst the nettles which stung me—that was Fazry, the beloved daughter of my oppressor—still young, still lovely, still innocent: she said to me, ‘Aly, you are unhappy—you are here like a flower in the desert—but I love you.’”
And here Kara Aly shed tears.
Q. At what age did you enter the army? and why did your master make a common soldier of you?
A. My master!—he was my master as the wolf is master of the helpless lamb yet unable to run—he was a tyrant! Fazry, dear Fazry, was but fourteen—I was twenty‑five: he saw that our hearts beat in unison, and that we were formed for each other. By dint of his influence and his money, which he disbursed right and left for the purpose, I became tied, shackled, like a wild beast, and at last he forced me to become a private soldier, as you say. I who am his lawful sovereign!
Q. In what regiment have you served?
A. In the regiment of Dragoons de Nijny Novogorod. For five years I dealt death amongst the Circassians—my sword has felled more of them than you have hairs on your head, and they were the enemies of your Czar. There should I have remained if peace had not come; for to me war is as delightful as gold is to the miser—I cannot bear the restraint of civil life, and so I went back to see Fazry, the star of my destiny.
The Captain then read to him the following report, which had been transmitted to him from the head‑quarters of the regiment in which he stated that he had served:
«Kara Aly, a Mahometan—private in the regiment of Dragoons of Nijny Novogorod. Whenever he was in action, or before the enemy, he conducted himself bravely, and with credit to his character as a Russian soldier; but, in garrison, he was always insubordinate and habitually a drunkard. On the 16th of March, 1833, upon the arrival of the regiment at Tiflis, he was punished by order of Lieutenant Kryltsof for disobedience. The next day he deserted: he was taken at Wladicaucas, and punished again for desertion. He was subsequently taken to the hospital, from which he escaped, in the presence of the inspector, by jumping from a window: he was, however, some time after again taken at Astracan.
When he was brought back, and after he had been again flogged, Prince Boralynski, major of the regiment, came into the room where he was, and questioned him as to the manner in which he contrived to effect his escape—the soldiers still guarding the gate. Kara Aly told the Prince how it occurred, pointed out the position of the inspector in the room, and, in suiting his action to his words—or, as the report says, ‘adding pantomime to recitation’—he again jumped from the window into the street. The first moment of surprise over, a hue and cry was raised, and a pursuit set on foot; but in vain—he was not to be overtaken. The same night one of the Prince Boralynski’s horses was stolen, and two of his orderlies were found murdered».
Q. Kara Aly, is this report correct?
A. Yes; I stole the horse, and killed the men.
Q. What could have induced you to commit this triple crime?—speak the truth.
A. The truth! my lips are as free from falsehood as the sun is from the blackness of the clouds which momentarily hide his face from us. The reporter of my crime speaks truth—but not all the truth. He does not tell you that, at the moment when I took the horrid resolution to commit the crime with which I am justly charged, my back was reeking with blood from the lashes I had unjustly received. When I escaped from my quarters I hid myself in the stables of Prince Boralynski. I felt sure that nobody would look for me there, and there I remained under the manger.—Night came: Iwan and Havrilo, two of the Prince’s orderlies, slept in the stable. I hated them both—they were cowards—they had denounced me often to my officers—the night was dark—there was no witness by—there lay a yatagan —I said to myself these are two Giaours—Mahomet will bless me—and I killed them both! Well, then, I took the Prince’s horse, saddled him, mounted him, and in another hour again breathed the pure air of freedom!
Q. Where have you been since this event?
A. In a country that does not belong to your Czar.
Q. What have you been doing from that time to the present?
A. That does not concern you. Spare your threats—they will be useless—I shall answer no more questions».
At this period of the examination the Captain Isprauwnik states that he felt himself compelled, in the hope of extracting more information from the prisoner, which might lead to important discoveries, to change the tone and manner of his examination, and that his anxiety to ascertain further particulars induced him to adopt this course rather than that of punishing the brigand for his insolence. He therefore resumed his questions by asking him how long he had been in Kazan?
A. I arrived in Kazan in the month of October, 1836. I have plenty of gold and diamonds—there is not a sultan in the world who has finer jewels.
Q. How did you become possessed of them?
A. That does not concern you—I did not get them in Russia. If you choose to listen you shall hear my history, for it will be a relief to me to unburthen my mind.
Noussiram Bey, when I went to his house, was in his room with my beautiful Fazry.—Have you seen her eyes, black as jet, and brighter than the sun? have you seen her raven locks? have you heard the blessed sound of her sweet voice?—If you have, you know that she is worthy of adoration —as a Houri, as the daughter of Mahomet himself!—I have told you I love her; she loves me in return—am I not happier than your Czar?—When I came into the room Noussiram Bey did not recognise me—Fazry did—yes, she remembered me, although my countenance was changed, and my person altered. I was driven from the house in the spring-time of my life, an unfortunate slave—a victim; I returned in the bright summer of my existence—rich and bold as a Khan of the Tartars should be. ‘Kara Aly,’ cried Fazry, rushing into my arms, ‘my plighted faith is still your own—I am yours eternally!’ Noussiram started up. ‘Noussiram Bey,’ said I, looking steadfastly at him, ‘prostrate yourself before your master—prostrate yourself before your sovereign. Here, then, is wealth for you;’ and I threw him a handful of gold and diamonds. ‘There,’ said I, ‘keep my money, and I will take Fazry: we are quits.’ By way of answer, he whistled at me in derision, seized his sabre, and attacked me. Anxious to spare his life, I contented myself with parrying his blows, but, his two hateful sons rushing in to his assistance, life was set against life. Mahomet favoured me, and the three measured their length upon the floor before me. Fazry had fainted the moment her father began the conflict: when they lay dead at my feet, I lifted her in my arms to bear her from the scene of bloodshed. In leaving the house I met two of the Bey’s servants; one Moussoum, an old comrade and a friend; the other Nadir, my bitter enemy. To the first I said, ‘Moussoum, to horse—come with me!’ Into the heart of the other I thrust my yatagan, and he fell dead without a groan. Thence did I bear my precious burthen, and, accompanied by Moussoum, fled to the cave of Mustapha Iblis. Ask Fazry if she has been happy there?»
In pronouncing these words, and, indeed, whenever he referred to Fazry, he shed tears.
Q. What have you done since?
A. I accumulated a force, and I made war on your Czar.
Q. You have assassinated three officers, two civilians of the government, and ten soldiers?
A. Yes—that is true—I killed them all with my own hand—your Czar employed his soldiers to murder mine—he is the strongest and triumphs—and I am dethroned.
Q. You rob, you pillage, and levy contributions on the people?
A. That is true, too. I pillage, because I want clothes, and money, and provisions; the inhabitants have all these, and I have not. But as to theft, you speak falsely if you charge me with theft—Kara Aly knows not how to thieve—he knows how to pillage, and to kill—that is the business of a warrior, of a Khan!»
The Captain then read over to Kara Aly a list of the crimes which had been committed by his people, the catalogue of which is omitted, as not being interesting to the general reader. They consisted of housebreakings, highway robberies, &c. &c. Kara Aly acknowledged the correctness of the statement, and declared himself the sole author of all the crimes therein enumerated. When the Captain came to the report of Tiedor Trazoff, which I have already submitted to the reader, he smiled.
«Yes,» said he, «I have amused myself for the last four months with the proceedings of that hero. I have been close to him—talked to him fifty times—and it was he himself who one day in a tavern boasted that he had collected seventeen thousand dollars. I laughed at the cowardly fellow; but I see him here now. The proverb says despise not even a caterpillar; the time may come when even such a reptile as that may do you harm. Trazoff triumphs to‑day—he has his revenge, and we are quits. I never bear malice».
Q. What was the number of men of whom your band was composed?
A. Besides the five whom you have arrested, I am the sixth.
Q. Were you in correspondence with the inhabitants?
A. No.
Q. Where have you hidden your treasures?
A. That is a question which I shall not answer. The day will come when you will be satisfied that my heir will well employ the inheritance he will derive from me.
Here ended the examination; and the Captain Isprauwnik adds, by way of note, that neither threats nor persuasions, nor privations, nor punishments, could obtain any other results.
(Signed) Joutekof, Secretary.
We next come to the examination of Moussoum; but, as it leads to no very important results, it has been thought only necessary to give a summary of it.
Moussoum is a Tartar, two years older than Kara Aly, and has been in the service of Noussiram Bey. He admits that he followed Kara Aly, and that he has participated in the robberies and pillagings with which he is charged; but he positively denies that he has ever been guilty of murder. He affirms that the banditti always considered Kara Aly to be the true and legitimate Khan, and Fazry to be his wife. The devotion of Fazry for Kara Aly was unqualified; she loved him sincerely and entirely, and, as he states, never was aware that her father and brothers fell by his hand; nor did she know in what country she was actually living. Kara Aly told her that her father and brothers were still living in Kazan, and that she was in the midst of the mountains of Kirgis Taj. Not one of the brigands dared venture to undeceive her, «for,» says Moussoum, «Kara Aly had a good yatagan, and a hand ever ready for punishment». Moussoum agrees with Kara Aly as to the number of the band, and equally declares that no sort of understanding existed between him and the inhabitants, and that nobody, except their chief, knew where the treasure was concealed. To this statement he has constantly adhered.
Three of the brigands taken on the day of the attack upon the cavern — Kendjibeck, aged 76; Mumag, 24; De Saharin, 20 — were natives of Kajsak Kirgis, deserters from the 16th regiment of Oural Cossacks. They state that, having been sent in search of Kara Aly, they had been made prisoners by him, and under those circumstances had consented to serve under him. In all other particulars their depositions are extremely like those of Moussoum.
Ywan Rubtchenko, aged 23 years, Oural Cossack of the 16th regiment, is questioned in a similar manner to the previous prisoners, and gives precisely similar answers; but he states, in addition, that from time to time the Kara Kirgis — that is, the independent Black Kirgis — came to see Kara Aly, and that he was sometimes absent from the cavern ten days. Kara Aly was confronted with Ywan Rubtchenko, denied the whole of the statement, which so alarmed him, that he dared not repeat what he had said, the truth of which, it must be confessed, none of the others who were accused in any degree confirmed.
We now come to, perhaps, the most interesting part of this most curious case, and that is the examination of the beautiful Fazry herself.
«Fazry», says the reporter, «is lovely beyond description: her eyes are full of intellect and expression, her features are somewhat strongly developed, which, with her dark complexion, give an additional expression of grief and depression to her fine countenance. She is now about twenty years of age, and professes the Mahometan religion».
The Captain Isprauwnik commenced his examination:—
«Q. Fazry, why have you thus followed the fortunes of the murderer of your father and your brothers?
Fazry replied, bathed in tears, that she was up to the time of her caption ignorant of their fate; but then, raising her beautiful countenance with an air of decision and resolution, she added, «If I had known that they were dead, I should still have remained with Kara Aly; he is so noble, so handsome, and I love him so much. I love him still:—father—brothers forgive me!» and she again burst into tears.
Q. And where have you been since you left your father’s house?
A. In the subterranean castle, inherited by Kara Aly from his royal ancestors. It did not contain splendid rooms, like those in my father’s house, but Kara Aly was there.
Q. Are you aware of the robberies which have been committed by Kara Aly?
A. Robberies!—you speak falsely—Kara Aly is no robber; he made war upon his enemies.
Q. Did you ever see his subjects?
A. The wife of a Khan does not degrade herself by looking at his subjects. I saw only five servants, who are now your prisoners of war.
Q. Do you know where the treasures of Kara Aly are concealed?
A. The wife of a Khan does not trouble herself with such matters. He never knew what want was. Let me see him!—my husband—my master!—and you will see me happy.»
No further discovery was made by Fazry. The interview which she requested with Kara Aly was refused.
From the examinations of the country people nothing more was elicited calculated to throw any further light upon the subject; but it is generally believed that Kara Aly had no accomplices, and that the Mahometan inhabitants of the district of Zarazeek and the Government of Kazan were in no degree implicated in the crimes committed by him or his followers.
(Signed)
Szatof, Captain Isprauwnik,
Trazof, Assessor,
Joutkof, Secretary.
Dated Dec. 10, 1837, in the town of Zarajek.
The examinations having been completed, a commission from the criminal tribunal at Kazan was sent to verify them, after which the tribunal, on the 21st of December, 1837, pronounced the sentence, which condemned Kara Aly to one hundred lashes of the knout, Moussoum, Kendjibeck, Mumag, Saharin, and Ywan Rubtchenko, twenty‑five lashes each, and subsequently to be banished for life to hard labour in the mines of Siberia.
Fazry declared innocent, and immediately set at liberty.
On the fourth of January, 1838, the post or horse (kobilitza) to which the criminals are fastened who are destined to receive the punishment of the knout, was early in the morning erected in the grande place of Kazan, and all the people of the town, of the neighbouring villages, and even from the mountains, crowded to this immense square, on the scaffold in the midst of which stood the executioner armed with his knout, and attended by his three assistants, who were selected from amongst the degraded class of dog‑killers (hitzel).
At ten o’clock, amidst the murmur of anxiety and impatience which always precedes a melancholy spectacle, the six culprits were brought out. Kara Aly walked first—his head erect, his eyes bright and fierce, his step firm:—the executioner having taken off his clothes, he permitted him, without a word, without a look, or the slightest demonstration of feeling, to fasten him to the dreadful kobilitza, and when he struck him the first blow with the terrible instrument of punishment, formed of lashes of leather, each lash having at its end an iron hook, Kara Aly flinched not—neither groan nor sigh escaped him, although the executioner continued his horrid duty, interrupted only by periodically taking large bumpers of brandy. The number of blows was anxiously counted by the crowds who surrounded the scaffold, and who were absolutely terrified at what appeared the superhuman fortitude of the suffering victim.
The hundredth blow having plashed into his bleeding back, Kara Aly was loosened from the kobilitza—but the executioner held in his arms only a corpse—Kara Aly was dead!
His five accomplices received their twenty‑five lashes each—and, following the example of their leader, uttered no murmur of complaint—after the punishment their mangled bodies were removed to the hospital, whence, if they recover the effects of the discipline, they will be, according to their sentence, transported to the government mines at Nertchynsk.
The search after the treasures which were unquestionably in Kara Aly’s possession in the cavern, has been renewed, but without success. Fazry has remained ever since the execution in a state of stupor, which the faculty are of opinion will settle into melancholy madness; and the Assessor, Trazoff, has been rewarded for his zeal and success by receiving the decoration of the order of St. Anne.
This, perhaps, is one of the most extraordinary cases that ever occurred, or could be expected to occur in times like the present. The whole of the circumstances connected with it—the wholesale murder—the cavern—the concealment—the savage ferocity of the leader—the extraordinary infatuation of the beautiful Fazry—are all characteristics of other and long gone‑by days, and all this has happened within the last few months.
Turn we then from this official report of the Russian police, to an official report of the state of English prisons—and, although totally different in its character, we shall there find an instance of callous hardihood and irreclaimable roguery, which we take to be quite as extraordinary in its way as even the more romantic history of Kara Aly.
In the Third Report of Captain Williams, inspector of prisons in the northern and eastern districts, printed and presented by order of Her Majesty to both Houses of Parliament, we find the following:—
In reporting upon the state of Nottingham borough jail, Captain Williams says:—
«As a proof of the total want of discipline and the mischief of unchecked association, I annex a copy of a paper taken from a most notorious character lying there under sentence of transportation: it was composed by himself, another prisoner acting as his amanuensis, and it is said to contain a real account of his life and depredations.
My name is Isaac Holden, you very well do know,
And when I was ten years of age a robbing I did go;
It was out of my mother’s box, as you the truth shall hear,
Seven spade‑ace guineas I did take, I solemnly declare.
Then to the brick‑yards I did go all for to earn my bread,
I had not been there many months before a thought came in my head—
James Gregg he had two ducks, as I very well did know,
Resolved I was to steal them, and have a glorious doo.
The next to Sison I did go in company with three more,
To Sir John Thurrold’s orchard, where there was apples galore;
Seven strike of these apples we stole I do declare,
And for to bring these apples home we stole Abraham Clark’s black mare.
It was not long after when a thought came in my head,
That we could rob Bill Barneses shop, so to my pall said,
They’re a great deal of money all in that shop I know,
I’ve got a key that will it fit, so come and let us go.
Then when we got into that shop, O how he did but stare,
To see so many halfpence, a bag full I declare;
The amount of them was £50, and the weight was great you know,
We carried them unto the Whitham, and in we did them throw.
Besides ten pounds in silver my boys we took away,
Which lasted us to spend my‑boys for many a good day;
And when it was all gone my lads we went unto our store,
For we knew when that was gone my lads we had got plenty more.
It was about three months after we went into his barn,
There we stole sixteen fine fouls, and thought it was no harm;
One couple of these fouls we eat, the rest we gave away,
And we thought God would reward us all in a future day.
To Buckminster the next I went apprentice to be bound,
And before I had been there six months I began to look around;
It was all at the publick house where I ofttimes used to go,
The landlord he had three fine geese, as you the truth shall know.
These geese I did condemn to die without the least fear,
And the very first opportunity I shifted them from there;
Me and my master cooked them, and of them we all did share,
And my master said I was the best lad that ever had been there.
O then unto the butcher’s shop my master did me send
To fetch a leg of mutton to dine him and a friend;
And when that I had brought it he sent me back again
With the bill and the money to pay all for the same.
She put it in the cupboard where there was plenty more,
O then thinks I unto myself that will add to my store;
So when she went a milking I was on the look out,
And slyly went into the shop and fetched the booty out.
I rob’d my master of two pounds and then I ran away,
To Leicester town I did set off without any more delay,
’Twas there I saw a mariene and with him I did list,
I thought I would a soldgier bee, for fear they should me twist.
And when that I was swore in my boys ’twas on that very day
I rob’d Mrs. Shipman of five pounds, that was a glorious day;
We stopt there and spent it and then we marched away,
It was to Woolwich that we went, for there the regiment lay.
I had not joind the regiment long before I was on the look out,
Then I spied a drunken sarjent whith his pocket book half out,
I made free for to take it and thought it was no harm,
And it contained 7/. 10s. and he made a great alarm.
Me and my palls to Greenwich went, being as it was the fair,
There we pickd up a sailor bold that was a sporting there,
We robd him of his bit of blunt, the truth I will declare,
It was but 1/. 5s., but it help’t to keep the fair.
I now had left the regiment twelve months or rather more,
Then we robd lady Morgan, as you have heard before,
Of fifty pounds in money, and fifty more in plate,
It was enough I’m sure to buy a small estate.
William Longland he got hanged, and G. Hurst he went for life,
And I have remained a robber all the days of my life;
Jack Whittaker and Will Fielding from Yorkshire they came,
And whith me and Tom Kirkham did carry on the game.
O then to Grantham Church we went where there was blunt galore,
Three hundred pounds in money we got, and plate value of two more;
O what a row the next morning when the parson found it out,
O yes there was a pretty row, how the parson run about.
Then next we robd a horse‑dealer, from Buckminster he came,
He was a swaggering horse‑dealer, Bob Bartrum was his name,
We robd him of 100 pounds as from a fair he came,
And put a ball right through his hat when going down the lane.
O then to Cotgrave town I went without any more delay,
I am sure this is a roving blade the natives they did say;
From William Hill of Cotgrave two game fouls I did steal,
And fought the cock all for 5 pounds in a pair of silver heels.
This cock he fought at Suiston, an excellent battle too,
He was as black as jet, which a many people knew;
This cock had not fought long my boys before he won the prize,
But then I fought this cock again and he lost both his eyes.
Then I went to Cotgrave back again without either fear or doubt,
And when sitting in a publick house the constable fetched me out;
They said you have stole two fouls my man we very well do know,
And for the same offence six months to Southwell I did go.
So then I thought unto myself here I will not stay,
Then I steerd my course to Nottingham on an unhappy day;
I now had been in Nottingham about nine months, or rather more,
When I went to the horse and trumpet for to pay of a score.
Then as I was a sitting there getting a can of ale,
Who should come in but William Ward and offer two shirts for sale;
He asked me for to buy one, I said it was too good,
He said if it will not suit you, you perhaps know who it would.
It was on the forest these shirts were hung to dry,
Some scamping blade there came that way and on them cast his eye;
One of these shirts I sold Ralph Brough as you do know,
And they belonged to Mr. Mills that lived on the Long Row.
It was a short time after Ralph Brough he pawned the shirt,
And through that very action we both got in the dirt;
William Ward he got transported for seven long years,
And I went to the house of correction, that put away my fears.
Then about five years after for murder I got tried,
For murdering William Greendale the people they did say;
Some base man and woman tried to swear my life away,
And since they have not prosperd up to the present day.
When I was ranged at the bar along with Adam Wagg,
Some said they will get hanged, and some they will get lagd;
But after all this, my boys, nothing could they do,
There was a flaw in the inditement, and they had to let us go.
And now I am tried again for a trifling thing you know,
But for it across the erren pond for seven years must go;
It is for an old jacket that is nearly worn out,
But if ever I come back again I will that devil clout.
This poem seems unique; the spirit in which it is conceived is much the same as that in which Kara Aly’s confessions were delivered to the Captain Isprauwnik—and in some parts there is even a similarity of adventure. To find such a document to relieve the ordinary dulness of a parliamentary report is, of itself, quite refreshing; and, as affording an authentic pendant to the official statements of the Russian police, will, as an illustration of the state of English prisons, be considered I think at once amusing and instructive.
T. E. H.