Сельцо Лукьяново Коломенского уезда (сейчас — деревня Лукьяново воскресенского района): яркие воспоминания Н. А. Малевского-Малевича (1855 — 1920) об усадебной жизни, о быте и обыкновениях в Коломенском уезде, воспоминания о Коломне конца 1850-х — начала1870-х годов.
Об авторе: Николай Андреевич Малевский‑Малевич (1855–1920) — российский дипломат, чрезвычайный и полномочный посол России в Японии (на этом посту он в том числе способствовал урегулированию российско‑японских отношений после русско‑японской войны). Родился в аристократической семье русско‑польского происхождения. Помещик Коломенского уезда. В детстве посещал сельцо Лукьяново Коломенского уезда, купленное его дедом. После революции 1917 года Николай Андреевич оказался в эмиграции. Скончался в 1920 году.
Какие населённые пункты и усадьбы упоминаются в воспоминаниях Н. А. Малевского-Малевича:
- Сельцо Лукьяново Коломенского уезда;
- Село Степанщино Бронницкого уезда;
- Село Никитское Бронницкого уезда;
- Город Коломна;
- Село Петровское Бронницкого уезда.
По тексту даны авторские комментарии.
Внимание! Просим обратить внимание на то, что текст разбит по смыслу на части с подзаголовками — это сделано для облегчения восприятия объёмного текста. В оригинальной публикации подзаголовков и авторских комментариев нет!
Из воспоминаний Н. А. Малевского-Малевича. Глава IV-я. Сельцо Лукьяново/ Н. В. Малевский-Малевич // Русский архив. 1911. Вып. 10. С. с. 267 — 288.
Из воспоминаний Н. А. Малевского-Малевича. Глава IV-я. Сельцо Лукьяново.
Приобретение Лукьяново. Рославлевы
Во второй главе моих воспоминаний [1] я упомянул, что дед мой Александр Иванович Розов на капитал, оставшийся после первой его жены Варвары Дмитриевны, купил старшей дочери своей, а моей матери, Екатерине Александровне — дом в Москве, на Плющихе, где я и родился. Второй своей дочери Надежде Александровне дед на те же наследственные деньги приобрёл имение в Коломенском уезде Московской губернии, сельцо Лукьяново.
Комментарий Т. З. Сельцо Лукьяново сейчас входит в состав г. о. Воскресенск (бывшего Воскресенского района). В составе Коломенского уезда Лукьяново относилось к Мячковской волости.
Составляя часть обширных поместий богатого барина Ивана Андреевича Рославлева, сельцо Лукьяново, которое он называл своим «золотым дном», досталось одной из его «воспитанниц» — Елисавете Ивановне Наумовой.
Елисавета Ивановна была особа нехозяйственная, крайне слабовольная и доверчивая. Она подпала под влияние своих дворовых и особенно своего управляющего Андрея Ивановича, который был «крестником» Рославлева.
Комментарий Т. З. Действительно, в исповедных ведомостях по Коломенскому уезду за 1853 год мы видим, что Лукьяново находится в вотчине титулярной советницы Екатерины Ивановны Семёновой и подпоручицы Елисаветы Ивановны Наумовой [2].
Наумова всю свою землю сдала в бессрочную аренду крестьянам, оброк с них получала незначительный, с постоянными недоимками, и жила в деревне, перебиваясь кое-как, окружённая приживалками и в полной зависимости от милости своего управляющего.
Имение было сперва заложено в Опекунском совете, а там и под вторую закладную в частные руки, и, наконец, продано с публичных торгов за долги. Дед купил его заглазно [3] с переводом долга Опекунскому совету.
Приезд новых помещиков в Лукьяново
Тетка моя Надежда Александровна, вообще не любившая деревни, не была довольна этой покупкой и никогда не помирилась с мыслью, что сделалась владелицей Лукьянова. Имение, действительно, оказалось сильно запущенным и разоренным: барский дом обветшал, пруд на половину зарос осокой, сад заглох, лес оказался сведенным, вся земля в аренде у мужиков, плохо плативших оброк. Но дед был очень увлечен новым приобретением и в первое же лето отправился в Лукьяново.
В то время о Рязанской железной дороге не было и речи, и в Лукьяново пришлось ехать по большой Коломенской дороге, на перекладных, в собственной карете. Я смутно помню, как повезли в этой карете и нас, детей, т. е. меня и сестру Евгению. С нами ехала и тётушка Надежда Александровна, владелица Лукьянова. Выехали с рассветом, а приехали в деревню поздно вечером, свернув с большой дороги у села Степанщина, от которого верст 6 пришлось еще ехать проселком. Мне помнится, как наша карета по шаткой Лукьяновской плотине въехала на барский двор и остановилась перед темным, сумрачным домом, с высокой деревянной крышей. Против дома виднелся пруд с островом и на берегу помост из белого камня.
Несостоявшаяся церковь в Лукьяново из коломенского известняка и хлыстовцы
Замечательно, что на другой день, встав довольно поздно, мы не нашли уже этого каменного помоста у пруда; надо думать, что крестьяне, узнав о приезде новых господ, рано утром растащили к себе во дворы белые тесаные плиты, из которых был сложен помост. Под некоторыми крыльцами деревенских изб в Лукьянове и теперь еще можно видеть тесаные белые камни.
Происхождение этих камней достойно упоминания в летописи сельца Лукьянова. Первоначальный владелец его, Иван Андреевич Рославлев [4], задумал на старости лет построить в своей вотчине церковь. Фундамент её был уже заложен и цоколь выведен из белого Коломенского тесаного известняка, когда какая-то прохожая богомолка предсказала Ивану Андреевичу, что он помрет, как только закончит сооружение храма. Предсказание это так испугало старика, что он тут же приостановил работы. Заложенный фундамент был заброшен, и цокольный камень частью перевезён на барский двор и сложен у забора, а частью растаскан крестьянами. Село Лукьяново, имевшее до 200 душ, осталось без церкви, отчего, быть может, там и процветал раскол в образе хлыстовского согласия.
Комментарий Т. З. Возможно, речь идёт о так называемом «коломенском мраморе», который добывался в селе Протопопово вблизи от города. Известно, что этим «коломенским мрамором» был облицован первый Храм Христа Спасителя.
Я хорошо помню последнюю хлыстовскую начётницу Агафью Дмитриевну и её двухъярусную обширную избу за околицей. В этой избе происходили, по слухам, хлыстовские радения чуть не до восьмидесятых годов прошлого века. «Митровна» пользовалась в Лукьянове большим весом, имела денежки, завела у себя в избе «карась» и под предлогом мотания шёлка завлекала в свои хлыстовские сети женскую молодёжь окрестных деревень.
Комментарий Т. З. При изучении исповедных росписей, в частности, за 1852 год, в сельце Лукьяново удалось обнаружить лишь одну девицу Агафью Дмитриевну. На тот момент по исповедке ей было 44 года, и церковь она уже не посещала 6 лет «за уклонением в раскол» [11].
Лукьяновские крестьяне
Я родился почти накануне освобождения крестьян и в детстве не соприкасался вовсе с крепостным бытом; может быть, потому и не питаю к нему предвзятых чувств: для меня стародавние условия помещичьего уклада невольно определяются преданиями сельца Лукьянова, как они слагались при двух его последних владельцах — добродушном, доверчивом Рославлеве и его кроткой, безгласной наследнице — Наумовой. Они не мучили своих «подданных» ни тяжёлой барщиной, ни высоким оброком, ни барскими причудами, и если запустили по беспечности собственное хозяйство, то крестьянского не только не разорили, а скорее способствовали благосостоянию подвластного им населения. И в своём положении «временнообязанных» лукьяновские мужики перенесли на свою новую помещицу Надежду Александровну Розову унаследованные чувства доверия и преданности. Выражалась эта преданность иногда довольно грубым образом, но всегда шла от сердца и способствовала установлению между барским двором и деревней прочной нравственной связи, переходившей от поколения к поколению вплоть до недавней тяжкой годины так называемого «освободительного» движения.
Да что и за народ был в Лукьянове, когда мы приехали туда в первый раз! Рослый, здоровый, благообразный — все молодец к молодцу. Помню, как на другой день после нашего приезда лукьяновские мужики пришли поздравить свою новую помещицу Надежду Александровну. Вместо хлеба-соли крестьяне подвели тётушке белого барана, у которого рога были позолочены сусальным золотом и обвешаны цветными тряпками. Как теперь вижу ряд сановитых, бородатых мужиков в длинных синих кафтанах с сборчатыми рукавами, в смазных сапогах; все они стояли без шапок на барском дворе. Вот Пётр староста со строгим иконописным лицом и гладко примазанными седеющими волосами, разделёнными по середине пробором; он говорит приветственное слово степенно и не торопясь, беспрестанно вставляя в свою речь кстати и некстати фразу «к примеру будучи сказать». Вот Данило Горячий, огромный, плечистый старик, с шапкой седых волос, с длинной, всклокоченной бородой и детскими голубыми глазами. Вот дородный Фёдор Егоров, полвека проживший в скотниках на барском дворе, белолицый и осанистый. Вот Ефрем Чебуреев — сапожник, весь в серебристых кудрях, с задорно вздёрнутой головой и с удальскою ухваткой, вопреки своему 80-летию. Вот Егор Бутак с жёлтым и гладким, как старая слоновая кость, черепом, с густыми щетинистыми бровями. Вот Тимофей Краюшкин, благообразный и застенчивый. Вот Антон Хромой с посохом. Называю только тех, которые остались в памяти, и с детьми и внуками которых мы играли в детстве.
Но как измельчал, как выродился за истекшие полвека Лукьяновский деревенский люд! Я застал ещё в деревне рослое, бодрое племя коренных землепашцев, которых не коснулась городская, а тем более фабричная «культура». Мужики ходили в синекубовых с белыми цветочками косоворотках, подпоясанные цветными «опоясками» из бумажной тесьмы; носили поярковые высокие шляпы «грешневиком», обувались в онучи и лапти, подвязанные лубками. Теперь завелись у всех картузы, «сортёные» [5] цветные сорочки, жилетки, калоши и даже «спинжаки», в которых деревенские парни, вернувшись с фабрик на побывку домой, щеголяют по праздникам на улице. Но невзрачны, низкорослы и тщедушны потомки богатырей — Петра старосты, Данилы Горячего, Антона и Фёдора, променявшие «землицу» и стародавний деревенский быт на фабричную «жисть» около города, со всеми его нездоровыми соблазнами.
Женское сословие деревни ещё держится былого домашнего уклада в лице немногих оставшихся старух. Но женская молодёжь также изменилась и нравами, и костюмом. На бабах не видишь больше повойников и крашенинных сарафанов и «продуванок»; они носят городские кофты и юбки, покрывают голову платочками, заменили прежние душегреи «дипломатами». Девки-щеголихи, работающие на купца нанку на домашнем станке, выходят в праздник на улицу не в лентах и монистах, а с зонтиками, в нитяных перчатках и в «баретках» на французских каблуках.
Комментарий Т. З. Продуванка — женский народный костюм Московской губернии. По информации Н. Н. Сосниной и И. И. Шангиной, в Бронницком уезде была известна т.н. продуванка, также представлявшая собой разновидность сарафана, обладавшая узкими лямками и шившаяся из кашемира. Продуванка изготовлялась из пяти кусков ткани, и была распашной: она застёгивалась на ряд пуговиц или металлических крючков, сама застёжка располагалась спереди или под левой лямкой. Некоторые продуванки украшались нашивавшимися на подол лентами или кружевами, и хлопчатобумажной полосой ткани изнутри. Такой сарафан опоясывали плетёным из ткани поясом или лакированным кожаным [6].
Тётя Надежда Александровна не любила деревни, но ездила по заведённой привычке в Лукьяново каждое лето и оставалась там с нами, детьми, и бабушкой Юлией Фёдоровной, месяца два. Между нею и её «временнообязанными» крестьянами установились сразу доверительные отношения. Мужики её полюбили и обращались к ней со всякими своими нуждами. Не интересуясь хозяйством и не понимая его, тётушка оставила в оброке у крестьян на прежних основаниях всю землю пахатную и луговую; даже в нашем фруктовом саду и на усадьбе мужики косили для себя сено. Рубка леса, конечно, была запрещена, но запрет этот имел скорее академическое значение, так как нанятый беречь лес старичок-сторож в лесу не жил и заглядывал туда редко, сам боясь «лихого» человека.
Домашнее управление в Лукьяново
Домашнее управление в Лукьянове также мало изменилось при Надежде Александровне. Правда, Андрей Иванович, управляющий Наумовой, ещё до продажи Лукьянова переехал в Никитское, принадлежавшее в то время наследнику Рославлева Веловзору. Разбежались неведомо куда и приживалки Елисаветы Ивановны; но дворовая прислуга осталась, начиная со скотника Фёдора Егорова и его жены Авдотьи, прозванной за походку «утицей». Они, как были, так и остались хозяевами положения, даже ещё более укрепились, так как Наумова жила в деревне почти круглый год, а тётушка Надежда Александровна только два летних месяца.
Лукьяново — описание природы, усадьбы и самого сельца
Впрочем, Лукьяново было прелестным уголком. Мы ещё в детстве прозвали его «оазисом». Среди однообразных плохообработанных полей и кочковатых лугов, местами поросших чапыжником [7], в неглубокой лощине лежит Лукьяново, всё в зелени, охваченное обширными господскими садами, в которых ещё уцелели вековые вязы, столетние берёзы, ветлы и тенистые аллеи клёнов и елей. Посреди большой пруд с островом, поросшим высокими ольхами, отделяет помещичью усадьбу от деревни. На одном берегу господский дом, утопающий в зелени, на другом, за плотиной, ряд близко друг к другу построенных бревенчатых изб, под соломенными крышами, окнами на барский двор; избы «белые» с гончарными и кирпичными трубами в два и три окна, с росписными ставнями и воротами под навесом. За избами клети, скотные дворы и сараи, а дальше огороды и ягодные сады с плетнями и тынами; амбары, гумна и риги «на задах» к полю, которое начинается сразу за деревней, через дорогу. Мы в детстве любили гулять на «задах» особенно после жатвы, когда на гумнах ставились высокие омёты ржи и шла весёлая, дробная молотьба цепами нового урожая.
Господский дом и усадьба
Господский дом стоял тремя сторонами в саду, а одним боком высокими крытыми сенями о двух ходах, смотрел на барский двор, на котором росли кусты жасмина, акаций, сирени и шиповника. По ту сторону двора, против хода в кухню, виден был обширный погреб на высоком каменном фундаменте, а за тесовым резным забором — каретный сарай, конюшня, людская изба и прочие хозяйственные постройки, скрытые от господского дома рядом плакучих берёз и высокими кустами черёмухи.
В господском доме было темновато и прохладно; он был окружён с трёх сторон старыми ветвистыми яблонями и густо разросшимися кустами вишнёника. Сад был запущен, дорожки в нём давно заросли, только перед самым домом, под окнами гостиной, сохранилось ещё расчищенное место с клумбами георгин и жёлтых ирисов. Дальше шли рядами кусты крыжовника всех сортов — красного (виноградного), белого и махрового, красной и белой смородины, малинника и вишни, а между ними стояли старые развесистые яблони, стволы которых снизу до верху были покрыты серыми лишаями.
Весь сад был окружён невысоким валом и аллеей больших, близко друг к другу стоящих берёз и вётел. На дальнем краю сада, за липовой аллеей, красовался огромный многовековой вяз, обхватов в пять, вершину которого можно было видеть за несколько вёрст. Вяз этот, и ныне существующий, известен был уже во времена владычества Рославлева, как одно из самых высоких и могучих деревьев всей округи.
Прудик с беседкой
Одною стороною сад прилегал к широкому пруду, вырытому в 20-х годах прошлого века на месте впадения в болото (ныне обсохшее) небольшой лесной речки «Синички». Когда копали пруд, землю не вывозили на берег, а сваливали по середине, и создался небольшой островок сажени три в ширину и сажень 20 в длину, сплошь заросший ольхами и орешиной. Впоследствии к острову перекинут был мост, и там построена беседка с «трельяжем».
Сад и тихая охота
За большим вязом в саду шли гряды клубники, а за ними начинался огород, где водились отличные огурцы. По другую сторону сада открывалась неширокая луговина, примыкавшая к молодой осиновой роще. Роща эта, в полуверсте от сада, служила любимым местом наших прогулок. Вся изрезанная лесными дорогами, по обеим сторонам которых буйно росли густейшие кусты лесного орешника, роща эта казалась нам, детям, каким-то волшебным парком. В июне там водилось на полянках множество ландышей и ночных фиалок, а во второй половине лета появлялись подосиновики новые и белые грибы. Ходить по грибы было главным нашим удовольствием, и мы часами бродили в прохладной тишине леса, часто возвращаясь домой с пустыми корзинками. Но какая бывала радость найти под прелым листом, в сырой пахучей земле, крепкий круглый боровик или красную шляпку подосиновика. В дождливые годы в нашем лесу грибов было множество, и нередко за один раз мы приносили домой две-три полных ручных корзины отборных молодых грибов.
Детские забавы
Мы дети, редко сидели в деревне дома: нам здесь, в Лукьянове, предоставлялось больше свободы, и мы целые дни проводили во дворе и в саду, играя, и между собой и с сыновьями скотника Фёдора Егорова, мальчиками наших лет, Ванькой и Лёшей. Любимой моей игрой была «железная дорога». Во дворе около забора сложены были рядами большие тесаные камни белого известняка, они изображали у меня поезд; я часами играл около них, представляя собою машиниста и кондуктора, подавая звонки и свистки и подражая голосом перебою колёс идущего поезда. Лёша иногда играл со мной, изображая кочегара и таскал дрова на «тендер». Мой старый из жёлтой жести барабан служил на паровозе предохранительным клапаном, а деревянная конусообразная форма для песку играла роль свистка на локомотиве. При моей благонравности никто не мешал мне в моей игре, и когда надо было звать детей к завтраку или обеду, то всегда знали, что меня найдут у моего каменного поезда, откуда я часто подавал голосом звонки и свистки. Более меня резвая сестра моя Еничка часто убегала в сад и огород, в обществе Ваньки и внучки сапожника Ефрема Чебуреева, Акульки, прелестной девочки Еничкиных лет.
Другая игра, обоих нас очень забавлявшая, была рыбная ловля; в пруду водились жирные караси, и мы любили ловить их самодельными удочками с крючками из булавок. Ванюша умел отлично их сгибать и привязывать к леске из ниток с поплавком из тесаной дощечки или старой пробки. Ванька копал на огороде червяков и ловко их насаживал на крючки наших удочек. Чтобы рыба охотнее клевала, нужно было прежде, чем закинуть удочку, поплевать на червячка, и это Ванька исполнял за нас с большим искусством; он наблюдал и за самым ловом, и подсказывал нам, когда «клюёт» и когда надо вытаскивать удочку. Караси часто клевали и лакомились оплёванными Ванюшей червяками, но попадались редко на наши булавочные крючки. Ваня мастерил нам и пастушьи кнуты. На короткое кнутовище навязывался длинный, аршина в четыре кнут, свитый из пеньки, довольно толстый сверху и постепенно утончаю-щийся книзу; на конце привязывалась тонкая крепкая бечёвка с хвостом из плетёного конского волоса. Кнут этот перекидывается через плечо и волочится сзади по земле, когда с ним ходишь. Чтобы хлопнуть им, надо повернуть его над своей головой, пока он не начнёт описывать круги, и тогда быстрым и резким движением руки подхлестнуть конец. В опытных руках удар такого кнута громче пистолетного выстрела. В нашей местности, к сожалению, давно уже вывелись пастушьи свирели, и пастухи по утрам, перед выгоном скотины на пастбище, будят деревенский люд частым хлопаньем кнутов.
Обыкновения господ
Жизнь на помещичьей усадьбе в Лукьянове была очень однообразна: «господа» вставали поздно, не по-деревенски, пили не спеша чай с густыми сливками и тёплым, домашнего печенья, пшеничным хлебом и расходились каждый по своим домашним занятиям: бабушка Юлия Фёдоровна садилась в сенях варить на жаровне в большом медном тазу варенье и смоквы; тётка Надежда Александровна вела на прогулку свою собачку «Жужку»; мы убегали в сад или с горничными шли собирать клубнику, малину и смородину. Так проходило время до завтрака. За завтраком подавали простые, но вкусные блюда из своих деревенских продуктов: горячие ватрушки со сметаной, молодой картофель со сливочным маслом, вареники с творогом, крупеник и неизменно ягоды со сливками. После завтрака бабушка ложилась отдыхать, тётушка затворялась в своей комнате с закрытыми от мух ставнями; мы, дети, опять бежали в сад и затевали игры с нашими деревенскими друзьями — Ванькой, Лёшей и Акулькой.
До гимназических лет мы в деревне обходились без преподавателей и наставников и только перед обедом приходили на полчаса к тётке читать вслух хрестоматию Паульсона или Историю Ветхого и Нового Завета Анны Зонтаг. Деревенская свобода имела на нас в детстве большое влияние; общение с природой и деревенским людом развило не только любовь к деревне, но и безотчётное, непосредственное её понимание, что так редко даётся городским жителям. Мы любили с детства смотреть на полевые работы, ходить на скотный двор, кормить скотину, смело заходили на крестьянские дворы и в крестьянские избы, помогали грести сено, ездили на телегах в поле за снопами. Нашему сближению с крестьянским людом способствовали и наши воспитательницы: бабушка любила и умела поговорить с мужиком, тётушка входила в их нужды и принимала к сердцу их домашние невзгоды. Особенным её расположением пользовался старый Данило Горячий, часто заходивший с деревни без шапки на барский двор поговорить о своих нуждах с Надеждой Александровной. Тетушка садилась на стул на крыльце, а Данило присаживался на ступеньку и рассказывал о своём житье-бытье и былых временах. Тетушку он очень уважал и называл её «Царица ты наша Небесная». Другой любимец тетушки был захудалый мужичёнко Спиридон, в котором она находила много деликатности и душевного благородства. Спиридон любил выпить и тогда делался смел и речист, сам про себя говоря, что он, пьяный, — губернатор. Но в трезвом состоянии был робок и совестлив. Он иногда приходил к тетушке занять у неё рублик на «поправку» и возвращал свой долг с чрезвычайной аккуратностью. Надежда Александровна была сердобольна к своим «временнообязанным», часто прощала им недоимки оброка, помогала в нужде и лечила успешно домашними средствами, так, например, во время бывшей в конце шестидесятых годов холерной эпидемии очень удачно излечивала больных отваром сенной трухи и припарками из конопляного семени.
Комментарий Т. З. Скорее всего, речь идёт о Спиридоне Максимове. На 1852 год ему было 22 года. По всей видимости, он женился на женщине с ребёнком: в исповедной росписи указан «сын их» Василий Ксенофонтов [ЦГА г. Москвы. Ф. 203. Оп. 747. Д. 1640. Л. 1016 об.]. Был ещё также Спиридон Гаврилов — возможно, речь шла о нём [12].
Мы ложились спать в деревне позже, чем в городе, и тихие, тёплые вечера в июне мне особенно памятны. После дневной жары тетушка любила выходить перед вечерним чаем на прогулку и брала нас с собой. Отправлялись обыкновенно за плотину в сторону деревни и садились на ступеньки пустого запасного хлебного амбара Лукьяновской общины, откуда видны были вся деревня, околица и высокая изба на краю, где Агафья Дмитриевна водила «карась». Здесь, мимо нас, с мычанием и блеянием пригонялось домой деревенское стадо: впереди с визгом и хрюканьем опрометью мчались свиньи с поросятами, затем кучей, поднимая облако пыли, бежали овцы, наконец неспешно шёл рогатый скот, и мы, дети, внимательно смотрели, какая корова войдёт в околицу первою: если рыжая или белая, значит день будет ясный; если чёрная, то хмурый и дождливый. Коровы спускаются к пруду, долго пьют илистую воду и расходятся по дворам, подгоняемые бабами и ребятишками. Наконец заскрипели последние ворота, скот загнан, в избах засветились огоньки, стреноженные лошади заковыляли по улице к выгону, в «ночное», за деревней в болоте закричал дергач. Мы сидим и слушаем молча, как замирают вечерние звуки, смотрим на загорающиеся звёзды, любуемся на отражение луны в пруде и на прозрачные тени береговых вётел. «Пора домой, дети», — говорит тетушка, и мы покорно поднимаемся и идём за ней в полутьме через плотину, где внизу черно и жутко и где, быть может, прячется дедушка водяной. А дома в гостиной, на круглом столе, под лампой, кипит уже самовар, и бабушка, заварив чай, снимает в хрустальный молочник сливки из большой, влажной крынки молока, только что принесённой с погреба. Засыпая на диване, в бабушкиной комнате, я думал: «Поскорее бы прошла ночь, да была бы завтра хорошая погода, чтобы набегаться в саду и наиграться в железную дорогу».
В дождливые дни было скучно, в несветлых комнатах дома становилось ещё темнее, и, чтобы чем-нибудь занять нас, мне и сестре давали вязать на рогульке шнурок из красного шёлка, или сажали за чистописание и арифметические задачи. За то после дождя можно было бежать, надевши галоши, к пруду и закинуть с мостика удочку: после дождя рыба всегда клюёт. Раз, закидывая так удочку, я поскользнулся и съехал по пояс в воду. Выкарабкавшись с трудом на мокрые доски, я вернулся домой с людского хода, чтобы не испугать своим видом бабушку, которая варила клубнику в сенях и могла бы напрасно встревожиться: пруд у берега был очень мелок, и я не мог утонуть, свалившись в воду с мостика.
Приезды дедушки
Деревенская жизнь в Лукьянове изредка разнообразилась приездом из Москвы дедушки Александра Ивановича и Константина Михайловича Балашева, который, как я упомянул в предыдущей главе, впоследствии женился на тётке моей Надежде Александровне, владелице Лукьянова. Однажды такой приезд чуть не стоил жизни бабушке Юлии Фёдоровне. Дедушка приехал поздно вечером, когда все уже в доме спали, и усердный ямщик, его привезший, чтобы разбудить прислугу, стал неистово стучать кулаками в обе входные двери и ставни передней и столовой. Бабушка в испуге вскочила с постели и, вообразив, что в дом ломятся разбойники, отворила окно своей спальни и выпрыгнула в сад с высоты более трёх аршин. Её нашли полчаса спустя, лежавшую на траве, в обмороке. К счастью, бабушка не ушиблась серьёзно, но от нервного потрясения с ней сделалась горячка, и она пролежала в постели более недели в сильном жару и долго не могла поправиться.
Происшествие это дало толчок моему детскому воображению, и я всю остальную часть лета играл в «разбойники» и каждый вечер вешал над диваном, на котором спал, свой игрушечный пистолет, заряженный бумажным пистоном, и охотничий нож, вырезанный для меня Ванькою из мягкого осинового дерева.
Соседи. Имение Осиповых в Скрипино
Из наших соседей чаще всех нас навещала помещица села Скрипина — Анна Викентьевна Осипова с двумя дочерьми своими, Ольгой и Машей. Ольга была старше нас, а Машенька моложе, что не мешало нам дружить и играть вместе. Скрипино отстояло от Лукьянова всего в полутора верстах и представляло собой пример начинавшегося тогда помещичьего оскудения.
Муж Осиповой служил в провинции, где-то на юге, и редко навещал свою семью. Хозяйство держалось Анной Викентьевной, но шло плохо. Уже в то время в Московской губернии земледелие не давало дохода при скудости почвы, дороговизне рабочих рук и отсутствии предприимчивости — ни травосеянием и молочным хозяйством, ни огородничеством тогда ещё не занимались.
Имение Осиповой в 150 десятин с хорошим берёзовым лесом и старым запущенным садом сохранило немного остатков прежнего барского владычества. Большой дом давно сгорел, и сами Осиповы жили в небольшом деревянном флигеле о четырёх комнатах с покосившимся крыльцом и тесовой крышей. По ту сторону слишком большого для такой усадьбы двора стояли хозяйственные постройки, и между ними обширная «клуня» [8], где среди разного старого хлама хранилась пыльная карета александровских времён и в дубовых окованных сундуках — дедовские мундиры, порыжелые военные шинели, ржавые шпаги с стальными эфесами, тяжёлые палаши, двуствольные пистолеты с серебряной насечкой, высокие треуголки и чёрные кивера.
В жаркие июльские дни эти остатки славной эпохи выносились босоногой кухаркой из клуни и просушивались на солнце, развешанные на верёвках и разложенные на траве. Но в домике Анны Викентьевны было чисто, уютно и приветливо.
Хозяйка, ещё не старая женщина, высокая и очень полная, с круглым весёлым лицом и двойным подбородком, отличалась неистощимым весельем, беззаботностью и гостеприимством. Всё её смешило, и самые невзгоды своей тяжёлой жизни она встречала с неудержимым смехом.
Однажды тётушка Надежда Александровна застала всю семью Осиповых в слезах: пастух только что прибежал из леса сказать, что лучшая корова из барского стада упала в канаву и переломала себе ноги. Анна Викентьевна утирала слёзы, но от души хохотала, рассказывая, как испуганный пастух кланялся ей в ноги, повторяя: «Корова, Анна Викентьевна! Скотина, Анна Викентьевна!» — пока от него не добились, что случилось.
Осиповы жили одни в своём домике, а немногочисленный штат прислуги ютился за кухней в людской. Чтобы оградить себя от лихих людей, Осипова завела двух собак-овчарок, купленных у Цыгана, которые днём сидели на цепи, а вечером отпускались на волю. Овчарок звали «Колдун» и «Ведьма», и лучших сторожей не было во всей округе. Их боялись не только посторонние, но и своя домашняя прислуга не рисковала ночью выходить из людской избы. Громадного роста, лохматые и свирепые, Колдун и Ведьма были грозой нищих, прохожих странников и всякого бродячего люда и слушались одной Анны Викентьевны и сельского священника Ивана Филиповича, частого посетителя Осиповых.
Церковь села Карпово и Похрянский погост
Как Лукьяново, так и Скрыпино принадлежат к приходу Михаила Архангела, при селе Карпове. Когда мы в первый раз приехали в Лукьяново, церковь Михаила Архангела находилась на погосте в полуверсте от Скрипина, где стоял и дом священника.
Комментарий Т. З. Речь идёт о погосте Похряны (также Похрянском погосте), который считался центром Похрянского стана древнего Коломенского уезда и был центром Похрянской церковной десятины. Позднее погостный храм после пожара был перенесён в близлежащее село Карпово.
Молодой поп Иван Филипович, только что кончивший Московскую семинарию и получивший Карповский погост в приданое за своей попадьей Лисаветой Васильевной, мало подходил по своему нраву к обязанностям сельского священника. Красивый собой, светлорусый и белолицый, он одевался франтовато, носил белые воротнички и рукавчики с запонками, подстригал волосы и бороду, писал стихи, играл на гитаре, пел светские романсы и целые вечера просиживал у Осиповых, читал им вслух Лермонтова и неспешно скручивал себе короткие папиросы из тонкой рисовой бумаги.
Мы любили Ивана Филиповича за его обходительность, простоту, спокойное достоинство и ровность в обращении. Всегда одинаковый, вежливый, без всякого искательства, чистоплотный до педантизма и сдержанный, он подкупал своим умением держать себя в обществе. Многие столичные батюшки могли бы позавидовать его «хорошим манерам». Но мужика он презирал за его грубость и грязь и к церкви относился довольно равнодушно, хотя служил исправно и благочинно.
Бывало, мы отпросимся к Осиповым сейчас после обеда, часов в 5, а Иван Филипович уже там, сидит в гостиной на диване с гитарой и, аккомпанируя себе, напевает «Пряди, моя пряха, пряди не ленися» или «На заре ты её не буди» и т. п. Часто мы, дети, просили его спеть ещё и ещё и выучились у него многим русским песням, как, например, «В тёмном лесу», «Вот на пути село большое», «Среди долины ровныя» и т. п.
У Осиповых часто гостили родственники и друзья из Коломны и села Шкини, кадеты, барышни и юнкера; тогда устраивались весёлые вечеринки, молодёжь танцевала, играла в фанты и верёвочку, наряжалась и пела хором. Иван Филипович принимал живое участие во всех затеях, но не танцевал и только по неотступной просьбе закостюмированных гостей на короткое время надевал длинный бурнус Анны Викентьевны и её старую шляпу с вуалью. Сама хозяйка была душой веселья; заражала всех своим смехом, изображала комическую старуху, играла вальсы и мазурки на расстроенном рояле, угощала гостей чаем с вишнёвым вареньем, сливками и душистыми горячими булочками из сладкого сдобного теста. Иногда веселье заходило за полночь, и замаскированная компания провожала нас с песнями до самого Лукьянова.
Чудотворная икона в Карпове
Весьма понятно, что светская жизнь Ивана Филиповича не нравилась старикам и причту. Начались сплетни и доносы, и сама попадья Лисавета Васильевна, постоянно беременная и с подвязанной щекой от зубной боли, жаловалась на батюшку соседям и, видимо, его ревновала к Анне Викентьевне. Слухи пошли уже, что Карповского священника переводят в какой-то глухой угол; но совершилось чудо, которое изменило отношение местного крестьянства к Ивану Филиповичу и повлияло на собственный его характер. Старуха-просвирня видела во сне икону Казанской Божией Матери и пришла к батюшке поведать свой сон. Иван Филипович прогнал просвирню с досадой: «Мало-де какие сны снятся старухам!» Но просвирня не унялась, через несколько дней опять пришла с тем же. Нечего делать, послал с ней батюшка пономаря поискать в притворе и на колокольне, не забыта ли где икона. Но ничего не нашли.
Не прошло однако недели после этого, сидит батюшка в Скрипине и вертит себе папироски, бегут к нему с погоста со странной вестью: у дороги на озимом поле, где с незапамятных времён сеялась попова рожь, случился обвал, провалилась земля шага в два шириной в поперечнике, и открылся неглубокий колодец. Сбежался народ, пришёл и батюшка: видит — действительно на поле у погоста, среди выколосившейся ржи, земля кругом осела и открыла колодец с водой; виден и сруб почти свежий, а на воде что-то плавает; спустился туда паренёк на верёвке и вынес икону Казанской Божией Матери на доске старых письмен, нимало не пострадавшую от сырости.
Весть о чудесно явленной иконе разнеслась вскоре по всей округе. С благословения Московского митрополита образ Казанской Божией Матери стали служить общественные молебны. Карповский погост сделался местом паломничества тысяч богомольцев не только из Московской, но и соседних губерний. Объявились исцеления, десятки кликуш и калек потянулись к святому колодцу. Ивану Филиповичу приходилось служить по 15–20 молебнов в сутки, с утренней до вечерней зари. Замолкла гитара, некогда батюшке и папироску выкурить, о визитах в Скрипине пришлось совсем позабыть; но не прошло и года, как над колодцем была уже сооружена часовня, церковь вновь отделана и покрашена масляной краской, ветхая колокольня заменена новой с ярко позолоченным крестом, а там и батюшка построил себе новый домик в три чистых горницы, завёл сытую лошадку с плетёной тележкой, выписал газету из Москвы, подарил попадье шёлковое платье…
Но этим «чудо» ещё не кончилось. По зависти и доносам перевели Ивана Филиповича через три-четыре года после явления иконы в соседнее село Губино, в бедный приход, населённый преимущественно раскольниками беспоповского толка. Не успел ещё новый священник поселиться на Карповском погосте, как в жаркий июльский день разразилась сильнейшая гроза; молния ударила в новую колокольню, и вся церковь сгорела до тла. Чудотворную икону едва успели вынести из горевшего храма, и кроме неё почти ничего не осталось от всего церковного имущества. Замечательно, что и церковь Михаила Архангела не возобновилась больше на месте сгоревшей: крестьяне богатого села Карпова пожелали устроить новый каменный храм [9] у своей околицы, туда перенесены были и уцелевшие дома причта. На погосте осталась одна часовня над колодцем, и самое паломничество к нему прекратилось. Только в праздник Казанской Божьей Матери совершаются туда крестные ходы и носят явленную икону по Карпову, Скрыпину и Лукьянову в течение трёх дней, для служения частных и общественных молебнов.
И к нам, на усадьбу, приносили ежегодно, на другой день после Казанской, святую икону и пели молебен с водосвятием у пруда, под клёнами. На меня в детстве эти молебны производили всегда сильное впечатление. Уж с утра мы были одеты в чистые праздничные платья и с нетерпением ждали, когда на лугу будет всё приготовлено, что нужно для молебна: стол, покрытый чистой, белой скатертью, на столе миска с водой под шитым узорами полотенцем; рядом, на глубокой тарелке, стакан; против стола, на траве, скамья, куда ставилась икона, приносимая в тяжёлом киоте, украшенном яркими лентами, искусственными цветами и бусами. Наконец кто-то кричит: «несут, несут!» Крестный ход с хоругвями, запрестольным крестом, фонарём и чудотворной иконой показывается на улице и неспешно поворачивает на нашу плотину. Мы с бабушкой и тёткой, прислуга, рабочие, собираемся во дворе, куда сходится за крестным ходом и вся деревня: мужики в сапогах и кафтанах, бабы и девки разодетые по-праздничному, белоголовые дети, старухи, подвязанные чёрными платками, нищие с холщевыми торбами, и между ними наш «немой», живущий из милости в Лукьянове в качестве бессменного подпаска. «Немой» издали кланяется нам с весёлой улыбкой на перекошенном от рождения угловатом лице и машет высохшими руками, беспрестанно крестясь и подпрыгивая. Мы боимся Немого, но вместе с тем он нас смешит и интересует. Священник ровным, привычным голосом читает, не раскрывая Евангелия: «Воставши Маріамъ иде въ горняя…». После водосвятия худой и длинный пономарь Иван Дмитриевич, в долгополом порыжем сюртуке, с шеей обмотанною толстым шарфом и с упрямой низко спадающей прядью выцветших волос на лбу, подносит бабушке и тётушке святую воду, при чём держит тарелку со стаканом обеими руками прямо перед своим лицом, наклонив голову и не спуская глаз со святой воды, как бы боясь её пролить. Мы прикладываемся ко кресту, от которого пахнет мокрым металлом, и к блистающей на солнце позолотой, новой ризе чудотворного образа. Батюшка и отец-диакон после молебна заходят в дом выпить наскоро чашку чая, чтобы идти дальше с крестным ходом на деревню.
Соседи. Семёновские и Максимовские
Из других соседей Лукьянова мы вели знакомство только с Семёновыми и с Максимовскими барышнями. Ближайшие наши соседи Семёновы (мать и дочь) жили почти безвыездно в деревне и поглощены были хозяйственными заботами. Старуха Семёнова, маленькая и довольно полная, лет 65-ти, редко выходила из дому и была целый день занята чисткой ягод, вареньем, солением и сушением (в её покоях всегда пахло яблоками). Дочь её Лисавета Михайловна, девица лет сорока, совершенно глухая, отдала себя полевому хозяйству; она вставала раньше рабочих и, в высоких мужских сапогах и круглой соломенной шляпе грибом, выходила каждое утро в поле или на сенокос, лично занимаясь всеми мелочами. Бывало, сидит у нас и вдруг заторопится и начинает прощаться, краснея и открывая в широкой улыбке ряд крупных, ослепительно белых зубов; «Куда вы спешите», — удерживает её тётушка. «Нельзя», — извиняется Лисавета Михайловна, «пора домой масло подливать». Оказалось, что расчётливая хозяйка сама подливала в кашу рабочим конопляное масло, зная по опыту, что мужик держится поговорки «маслом каши не испортишь», и когда оно не покупное, любит лить его в кашу «до зелена».
Разговоры её всегда вертелись около хозяйства, и она обыкновенно жаловалась на лень и пьянство рабочих, на покражи и потравы, на дороговизну и разные мелкие хозяйственные невзгоды: то с поля два снопа у неё украли, то свинья подавила десяток своих же поросят, то индюшки поколели от неведомой причины и т. п. Говорить с ней было, вследствие её глухоты, очень трудно; приходилось писать слова на грифельной доске или чертить пальцем на её ладони. Последний способ давал повод к разным смешным недоразумениям; например, тётушка Надежда Александровна чертила ей на ладони «Петербург», а Лисавета Михайловна по первым буквам уже заключает, что тётушка хочет спросить о «петухе» и начинает с живостью рассказывать о своём птичьем дворе. Для полноты характеристики нужно заметить, что Семёновы были люди с хорошими средствами.
Максимовские барышни были своего рода «Последние Могикане» дореформенного помещичьего строя. Я не помню ни их имён, ни их фамилий, не могу даже сказать, сколько их было, так они были похожи одна на другую: все старые, тоненькие, с бархатной ленточкой на шее, в белых девических платьях с мелкими оборками, в митенках и кружевных косыночках, они неумолчно щебетали что-то невнятное, кружились по комнате, показывали нам старые альбомы с рисунками, стихами и засушенными листочками, угощали чаем с розовым вареньем и водили любоваться крохотным цветником и видом с балкона на Чаплыгинскую церковь и большую дорогу; близостью последней к их имению они очень гордились, также как и племянником, юным гусаром, служившим, кажется, в Варшаве. Приезд племянника в деревню хотя и был радостен, но изменил тихое течение жизни Максимовских барышень. Они жили изо дня в день, в родной обстановке двадцатых годов, окружённые преданными старыми слугами из своих же бывших дворовых, с которыми они сжились и покумились, и внуки которых все считались их крестниками и крестницами. Освобождение крестьян прошло мимо них незаметно; они ни в чём не изменили своего прежнего скромного, но приличного помещичьего уклада: одевались в старые платья, сшитые полвека тому назад; кушали, как принято было прежде для девиц, мало и самую лёгкую пищу; пили много чая с вареньем и лакомились домашними смоквами, пастилами и печеньями. День уходил у них на разговоры между собою и с прислугой, интимной жизнью которой они очень интересовались, на поливку цветов перед балконом, на перечитывание старых писем и переборку старых вещиц и тряпок в комодиках, столиках и ветхих картонках, где хранились обрывки кружев и материй, пожелтевшие от времени батистовые платки, плюшелевые башмаки с ленточками, кошельки, мешочки с сухими лепестками роз, пустые флаконы от духов, коротенькие веера и поблекшие лайковые перчатки. Весь этот хлам они тщательно пересматривали и бережно перекладывали с места на место. Так незаметно подходил вечер с чаем, разговорами о деревенских делах с какой-нибудь случайно зашедшей крестницей, с гаданьем на картах всё об одном и том же, когда же приедет погостить на лето племянник-гусар.
И он приехал молодой, ласковый, красивый, среднего роста, с чёрными тонкими усиками, бледным лицом и большими южными глазами. Восторгу, восхищению тётушек не было конца, особенно, когда оказалось, что племянник приехал на долго. Они не могли налюбоваться на его венгерку и чикчиры, примеряли перед зеркалом его форменную фуражку с ярким околышем, не знали, как угодить ему. Но увы, молодой красавец приехал в деревню не на радость милых старушек: открылось, что он страдает неизлечимой тяжкой болезнью; уже через несколько месяцев ему пришлось ходить на костылях. Здоровье его ухудшалось с каждым днём. Не знаю, кто кого пережил, племянник тётушек или наоборот; но скоро Максимовская усадьба опустела, и самая память о Максимовских барышнях испарилась. Они точно ушли в ту отдалённую эпоху, память о которой сквозила в каждом их слове, в каждом движении.
Ещё немного о Скрипине и Осиповых
Не менее грустно кончилась история и другого соседнего нам дворянского гнезда Скрыпина: Анна Викентьевна Осипова заболела, у знакомых в Коломне, тифом и в несколько дней, почти внезапно, скончалась. После неё Скрыпино было продано леснику Коряпкину за бесценок и, как истинный хищник, лесник свёл в первое же лето берёзовую рощу, вырубил весь старый липовый сад и распилил дом и амбар на дрова. Куда девались мундиры и кивера Александровских времён и палаши, которыми предки Осиповых рубили француза под Тарутином, того не могли мне сказать оставшиеся после Анны Викентьевны сиротами Оленька и Мишенька, впоследствии вышедшие замуж за офицеров в провинции.
Поездки в Коломну
Кто не жил с детства в деревне не может постичь всей её прелести. Лукьяново и его окрестности не отличались красотой, но казались нам необыкновенно привлекательными.
Иногда бабушка Юлия Фёдоровна предпринимала с нами поездки в окрестные сёла, на ярмарки, или в Коломну, «за сухой провизией», сахаром для варенья и т. п. Эти поездки доставляли нам великое удовольствие. Коломна вёрстах в 17 от Лукьянова по направлению к юго-востоку. Чтобы засветло вернуться домой и не томить лошадей.
По жаре приходилось выезжать рано утром, часов в 5. Крепко спится в тёплой постели, но при первом движении в доме вскакиваешь, наскоро умываешься, одеваешься и бежишь в столовую пить чай. Там бабушка уже собирает, что нужно в дорогу: чай, сахар, сушки, карамельки, кипячёное молоко в бутылке детям для питья. Лошади поданы и ждут у подъезда. В росистое, свежее утро весело выезжать за деревенскую околицу. Скотину уже выгнали в стадо; над избами, в прозрачном воздухе, поднимаются струйки дыма из труб; на улице безлюдно и тихо, только петухи перекликаются по дворам, да утки мерно крякают на пруду. А в поле пахнет влажной землёй, жаворонки заливаются в овсах, утренний ветер щекочет лицо, солнце играет на мокрой траве и слепит сонные глаза. Но нельзя спать: слишком радостно на душе, хотелось бы выпрыгнуть из тарантаса и бежать рядом с лошадьми, по мягкой дороге, мимо полос желтеющей ржи и зелёного ещё не выколосившегося овса.
Вот, через Афанасьевский лесок, подъезжаем уже к Мячкову, когда-то принадлежавшему графине Самойловой, а впоследствии отставному штаб-ротмистру Заливскому, мировому посреднику первого призыва. За Мячковым, верстах в 6-ти, полноводная, глубокая река Северка, на берегу которой раскинулась усадьба нашего посла в Вене Е. Н. Новикова — Непецыно, с большим вековым парком и старой церковью. А там недалеко уже и до Сандырей, сделавшихся пригородом Коломны.
Маринкина башня в Коломенском кремле. Источник: РНБ.
Наши уездные великорусские города имеют своеобразную прелесть, и чем они захолустнее, тем более в них поэзии. Теперь Коломна, благодаря железной дороге и заводу Струве, сделалась большим промышленным центром; но во время моего детства, лет сорок тому назад, она была ещё типичным уездным городком, чрезвычайно живописно расположенным при впадении Москвы-реки в Оку. Тут издавна славился знаменитый Голутвин монастырь, обнесённый высокой каменной стеной с башнями и бойницами. Уже издали блестели позолоченные куполы и колокольни коломенских церквей, но самый город утопал в садах и точно сползал по зелёным берегам к Москве-реке, опоясанный бесчисленными огородами. По немощёным улицам тянулись покосившиеся, потемневшие от времени тесовые заборы, на поросших низкой ярко-зелёной травой площадях мирно паслись коровы, прохожих было мало, извозчиков и гостиниц не было вовсе. Мы останавливались на постоялом дворе на какой-то большой пыльной площади, недалеко от собора.
На постоялом дворе пахло дёгтем, навозом и печёным ржаным хлебом. Нам отводилась лучшая комната наверху, куда шла крутая лестница с скрипучими некрашеными ступенями. Там накрывали перед диваном, под большой иконой в тёмном киоте, стол пёстрою тканевою скатертью и ставили чайный прибор со свежими французскими булками. Мы с удовольствием пили чай и шли за покупками на базарную площадь. Здесь моё внимание особенно привлекали продавцы лошадей — цыгане в огромных картузах с чёрными всклокоченными бородами, окружавшие заезжих помещиков в форменных фуражках, с кавалерийскими усами, в черкесках и коломянковых поддевках. Забавно было смотреть, с какой лихостью цыгане скакали по площади на взъерошенных тощих лошадях, настегивая их изо всей силы вожжами.
Источник: РНБ.
В лавках на площади, куда бабушка заходила с нами покупать банки для варенья, пшеничную муку и патоку, стояли большие чёрные бутыли с конопляным маслом, лари с овсом и горохом, висели пучки верёвок и ременные вожжи, пахло сыромятной кожей, ворванью, мукою и рогожами; стаи голубей подбирали просыпанная зерна у дверей лабазов и сновали между ногами покупателей и молодцов.
К полудню базарная площадь пустела, отдельные возы стояли там и сям с распряжёнными лошадьми: должно быть, хозяева их засиделись в харчевнях и трактирах, приютившихся кругом. С полуденным жаром на улицы городка спускалось сонное спокойствие; редкие прохожие не спеша шли мимо пустынных заборов, лавки притворяли свои двери, низенькие одноэтажные домики на солнечной стороне закрывали свои ставни. Бабушка отдыхала на жёстком диване постоялого двора, закрыв лицо носовым платком от мух, а мы сидели, облокотясь на подоконник, и смотрели на улицу или выходили на деревянную галерею и наблюдали, как внизу во дворе мужики запрягали лошадей, увязывали воза и подмазывали из лагунок с дёгтем колёса телег и тарантасов.
Обратный путь в Лукьяново был более утомителен: дорога пылила, солнце слепило глаза, лошади бежали лениво, отмахивая хвостами назойливых слепней; в тарантасе сидеть было жарко и неудобно. Возвращались иногда на Андреевку и Степанщино по большой дороге, где немилосердно трясло, и тарантас с грохотом подпрыгивал по крупному, неубитому щебню. Наконец, сворачивали с «большака» на просёлок и ехали веселее знакомой дорогой, мимо ржи и овса, на Карпово к Лукьяновскому рубежу, откуда открывался вид на деревенские зады, пруд и нашу усадьбу. Тут уж рукой подать. За плотиной домашние собаки встречали нас радостным лаем, и на крыльцо выходила тётушка; прислуга бросалась высаживать нас и вынимать из-под сиденья кульки с белым хлебом, баранками и мелким сахаром: банки, мука и сухая провизия шли в отдельной повозке.
Поездки в Петровское и Сабурово на ярмарки
Раза два в лето бабушка предпринимала с нами поездки на деревенские ярмарки в Петровское или Сабурово. Петровская ярмарка бывала в Петров день, 29 июня, и отличалась многолюдством и оживлением. Приезжали мы обыкновенно к обедне и прямо проходили в церковь, где шла праздничная служба. В церкви мужики в поддевках и сапогах стояли по правую сторону, а бабы по левую. Мы проходили через толпу молящихся вперёд и становились перед амвоном, рядом с деревенской детворой, одетой в чистые рубашечки и «продуванки». Служба шла торжественно и чинно; священник и диакон в свежих глазетовых ризах, с пышно расчёсанными волосами, не спеша произносили молитвенные возгласы; на клиросе пел хор мужиков довольно складно. Я смотрел с любопытством, как мужики истово и часто крестились, встряхивая длинными «висками» [10] при каждом поклоне; как псаломщик в длинном чёрном сюртуке с белым платком на шее выносил из алтаря и раздавал бабам вынутые просвирки с поминаниями; как какой-то старик, в оловянных очках и засаленной поддевке, заменял обгоревшие свечи у местных икон новыми и тушил восковые огарки своими корявыми пальцами. В церкви было душно, пахло ладаном и сапогами, часто кричали грудные дети, и слышно было, как звякали медные деньги у свечного ящика. После молебна весь празднично одетый люд высыпал на улицу, где расставлены были сколоченные из тёсин лавочки и лари с разными деревенскими товарами, как-то: ситцами, головными платками и картузами, чайной посудой, орехами, пряниками, цареградскими стручками и подсолнухами; около возов продавались грабли, решета, корцы из бересты, лапти, глиняные горшки, крынки и махотки, деревянные чашки, ложки и солонки. Торговля шла бойко: бабы постарше толпились около возов с горшками, помоложе — у лавок с ситцами; мужики разбирали грабли; дети глазели на писаные пряники и лубочные картинки. Бабушка Юлия Фёдоровна на деревенские ярмарки ездила не без практической цели — купить посуды для кухни и людской, ситца для подарков женской прислуге, холста для половиков и фартуков. Нам покупались мелкие пряники «жамки» для раздачи дворовым детям и глиняные уточки-свистульки.
Помню, однажды, проголодавшись на одной из таких ярмарок, зашли мы в избу, чтобы выпить молока с чёрным хлебом. Хозяйка, немолодая женщина в повойнике и тёмном сарафане, угощала нас луковником и превкусными ржаными лепёшками, ещё горячими.
Поездка в Никитское
Осталась в памяти и поездка наша с бабушкой в село Никитское, вотчину покойного Ивана Андреевича Рославлева. Никитское лежит при большой дороге, верстах в 10-ти от Лукьянова, на ровной, высокой местности. По «большаку» вытянулись лицом к барской усадьбе избы мужиков. За небольшой речкой на холме раскинулся старый липовый парк, среди которого возвышается огромный господский дом, каменный, двухэтажный, с высокими колоннами и боковыми флигелями.
Дом поразил меня своими размерами и величественным фасадом. Перед домом разбит был цветник, спускающийся террасами к речке; по другую сторону открывался широкий ровный двор, поросший газоном с кругом липовых деревьев по середине; за двором шёл парк с прудами и беседками. Принадлежавшее в то время наследникам Рославлева — Веловзорам Никитское казалось уже весьма запущенным. В главном доме, внизу, в одной из боковых комнат, жил управляющий имением Андрей Иванович с своей женой. Они угощали бабушку и нас чаем с вареньем из белых вишен и показывали внутреннее убранство комнат. Помнится, что меня особенно заинтересовали росписные потолки и стены, лепная работа карнизов и чугунный балкон, с которого открывался чудный вид на цветник, село и окрестные поля и рощи. Андрей Иванович показывал нам домашний театр, устроенный в одном из боковых флигелей, и гардеробную комнату, где в шкафах из красного дерева хранились какие-то старые костюмы чуть не екатерининских времён. По преданию, в Никитском останавливалась для отдыха Великая Императрица в одно из своих путешествий из Москвы в Коломну и будто бы даже изволила нарисовать красками узор на стене в одной из верхних комнат главного дома. В то время Никитское принадлежало князьям Куракиным.
Наставник Сергей Павлович Меч
Детские воспоминания мои о Лукьянове не будут полны, если я не упомяну о первом моём наставнике, который прожил у нас в деревне два лета (1868 и 1869) для приготовления меня в гимназию. Рекомендованный бабушке её старинной знакомой Варварой Сергеевной Лаунерт, мой первый наставник, Сергей Павлович Меч приехал в Лукьяново ещё совсем молодым человеком, лет двадцати двух. Ныне известный в Москве лектор, преподаватель географии и автор многих интересных географических монографий, Сергий Павлович Меч в то время был студентом-естественником Московского университета. Он отдавал долг эпохе, увлекался Сеченовым и его «рефлексами головного мозга», читал Бокля, Дрепера и Карла Фохта в переводе, резал лягушек и подражал манерами Базарову из «Отцов и детей». Он, если не ошибаюсь, впоследствии даже «пострадал» несколько за слишком смелые суждения, но, в сущности, был добрейшим, прекраснейшим и благороднейшим человеком.
Стараясь быть оригинальным, Меч не стриг волос, носил во всякую погоду охотничьи сапоги, короткую суконную поддёвку русского покроя и кепи с прямым козырьком. Длинный, худой, сутуловатый, с слабой рыжеватой растительностью на подбородке, Меч имел поэтическую душу и необыкновенный дар слова.
Он был отличным рассказчиком, и я часами заслушивался его, когда он говорил о пампасах, ковбоях, девственных лесах и индейцах. Не внося в свои рассказы ничего фантастического, он придавал им много жизненности; можно было думать, что он своими глазами видел тропическую природу Бразилии, зелёные равнины Парагвая и Параны, становища диких апашей и пустынные плоскогорья Аризоны и Невады. Ему я обязан многими чудными часами моих детских лет.
Бывало, идём с ним в жаркий полдень, после завтрака, на дальний прудок ловить лягушек для физиологических опытов. Я несу сачок, а Сергий Павлович — жестянку, обвязанную тряпкой, чтобы сажать туда пойманных лягушек. Дальний прудок за садом, около леса, порос осокою и кувшинками. В жаркую пору лягушки выползают из воды погреться на солнышке; ловить их сачком не легко: они чутки и при малейшей опасности грузно прыгают в воду; только и видишь, как сверкнут на солнце их вытянутые задние лапки.
Охота наша редко бывала удачною; погуляв около пруда с полчаса, мы садились где-нибудь на кочке, у куста ракиты, и Сергий Павлович начинал свои вдохновенные рассказы о дальних странах. Никогда чтение Густава Эмара, Майн-Рида и даже Фенимора Купера не доставляли мне такого удовольствия, как живые, образные речи моего милого учителя, проникнутые радостной любовью к природе и всему живому. Навсегда благодарен С. П. Мечу за эти незабвенные часы.
Село Лукьяново.
Примечания:
- См. «Русский архив» 1909 года, выпуск 5-й. — Прим. источника.
- ЦГА г. Москвы. Ф. 203. Оп. 747. Д. 1660. Л. 551. — Прим. Т. З.
- Заглазное имение — это имение, в котором помещик не жил, а за имением присматривал назначенный владельцами управляющий. — Прим. Т. З.
- Сын одного из пособников Екатерины Великой при её воцарении? Н. Б. — Прим. источника.
- Шерстяная материя. — Прим. источника.
- Соснина Н. Н., Шангина И. И. Русский традиционный костюм: иллюстрированная энциклопедия. — СПб.: Искусство — СПб, 2006. — С. с. 255, 156. — Прим. Т. З.
- Местное название ивняка. — Прим. источника.
- Хозяйственная постройка для молотьбы и хранения хлеба. — Прим. Т. З.
- Все образа трёхъярусного иконостаса, кроме местных, писаны моей сестрой Евгенией Андреевной Лукиной. — Прим. источника.
- В нашей местности «висками» называются волосы у мужчин. — Прим. источника.
- ЦГА г. Москвы. Ф. 203. Оп. 747. Д. 1640. Л. 1016. — Прим. Т. З.
- ЦГА г. Москвы. Ф. 203. Оп. 747. Д. 1640. Л. 1018. — Прим. Т. З.